dotoshnij

dotoshnij @ 2009-09-17T19:32:00

2009-09-17T15:40:15Z

Египет

По своему политическому устройству Египетское государство было восточной деспотией. Политическая, экономическая и духовная власть в обществе принадлежала государству в лице обоготворенного главы, все жители находились в положении царских рабов и не имели таких прав, которое государство не могло бы отобрать.

Социальная структура.

Фараон.

Номовая (провинциальная) и столичная знать. Владельцы крупных имений. Заняв какую-либо должность, вельможа получал еще и приписанный к ней должностной надел, доход с которого заменял жалованье.

Средний класс. Немногочисленное сословие писцов – своего рода интеллигенция: чиновники, юристы, учителя, врачи, лица творческого труда.

Хемуу (отряды непосредственных производителей – буквально «царские рабы») не были рабами, в нашем понимании слова. Они были лишь слабо связаны с конкретным хозяином. Составляющие большинство населения страны, они еще в юности проходили курс обучения, а затем, в зависимости от потребностей хозяйства и личных способностей, получали распределение на определенную профессию, которую, однако, не имели права менять до конца жизни. Хемуу трудились под руководством целой армии писцов (чиновников), были полностью отчуждены от средств производства: орудия труда, пищевой паек, одежду они получали от хозяина. НО хозяин не мог ими распоряжаться, по своему усмотрению, их личность в какой-то мере охранялась законом и обычаем, они несли царские повинности от своего имени, кроме того, часть хемуу распределялась в войско, в низшее жречество и даже сферу искусства (!!!).

Настоящие рабы назывались баку и пополнялись за счет военнопленных, порабощение египтян преследовалось властью, долговое рабство распространилось только лишь в Позднее время.

Впрочем, было бы большой ошибкой считать фараона единственным свободным человеком в стране рабов. Будучи обладателем божественной власти, фараон ни с кем не мог разделить ее и дожжен был нести это бремя. Он дожжен был лично заниматься всеми делами, иметь высшее по тем временам образование, каждая минута его жизни была опутана целой сетью ритуалов и табу, причем многие запреты касались только его одного.

Брак. Характерна малая семья. Поощрение и допущение кровнородственных браков (не дробить наследство, браки только в пределах своего племени). Трон наследовался по женской линии, но занимал его мужчина (от матриархата к патриархату). Чтобы избежать путаницы, фараон обычно брал в жены свою ближайшую родственницу, очередную в порядке престолонаследия: сестру, дочь, а то и внучку (Рамсес 2). Простонародье – брак между сестрой и братом законен.

Основной напиток египтян – пиво. Довольно было молока. Мериранефер правитель 2 нома хвалился в надписи на стенах своей грибницы, что давал молоко всем нуждающимся.

Египтяне питались заметно лучше, чем их соседи и даже в рацион работников на полях входили не только «хлеб и пиво», но и рыба, и мясо, и другие продукты. Воспоминания об этом сохранились и в Библии. В истории Иосифа Прекрасного рассказывается, как во время жесточайшего голода кочевники приходят в Египет просить о пропитании – и власти находят для них еду. А когда Моисей возглавляет вчерашний рабов фараона, поднявших восстание и бежавших в пустыню, то во время очередного бунта они обращаются к нему с претензией: И сказали им сыны Израилевы: о, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! ибо вывели вы нас в эту пустыню, чтобы всё собрание это уморить голодом.

Вырезки из «Антропологии цивилизаций» Леонида А.Мосионжник

Подытожив, хотелось бы выделить один интересный момент. 
Общество делилось на классы, КАЖДЫЙ из которых нес свою службу, осуществлял
необходимую для существования государства функцию. Не было паразитирующего 
класса!!!

Прообраз СССР.

Просто карта, чтобы была под рукой

2009-08-23T17:35:55Z

http://www.krugosvet.ru/uploads/enc/images/23/123632768858c2.jpg

Сетевой маркетинг.

2009-08-18T06:25:20Z

Никогда не думала, что попаду на лекцию по сетевому маркетингу. Хотя нет, не правильно, никогда не думала, что попаду на одну из таких встреч, на которых компания, которая использует сетевой маркетинг в работе, вербует новых дистрибьюторов, то бишь продавцов. А вот неожиданно для себя попала. Даже дослушала до конца, правда периодически уплывая в свои думы о том счастливом времени, которого я лишилась, присутствуя здесь. К сожалению, есть у меня такое качество, как природная вежливость, которая не позволила мне пробираться из одного конца зала в другой, расталкивая при этом весь ряд сидящих и внимательно слушающих посетителей, чтобы выбежать с этого мероприятия.
            Раз была, так решила поделиться своими впечатлениями.
            Итак, в чем главное отличие маркетинга от маркетинга сетевого. В том, что в сетевом маркетинге продавец является и потребителем. Это одно из главных условий, за счет чего и формируется прибыль лидера и остальных звеньев сети. Т.е. я употребляю данный продукт, далее я нашла несколько людей, которые тоже употребляют этот продукт, эти люди нашли несколько людей, которые тоже употребляют данный продукт и так распространяется сеть.
           Таким образом, получается, что стандартная цепочка продавец-покупатель трансформируется в цепочку продавец+покупатель – продавец+покупатель. Прибыль в одинарной схеме увеличивается, так как продавец становится покупателем, но размывается, так как продавцов – получателей прибыли становится больше.
           Теперь о методах, которые при этом используются. Главная цель, еще раз, заинтересовать вновь пришедшего человека своей продукцией. Доказать, что она лучшая, полезная, сформировать потребность в ее постоянном потреблении. Цель – получение прибыли + формирование в человеке идеи полезности продукта, с которой продажи ВСЕГДА эффективнее (я об этом как-то уже писала, когда говорила о миссии компании). Чем достигается. Первое: выступлением членов сети, с их рассказом о том, как им помог данный продукт, какой он качественный, полезный и лучший. Атака ведется очень муссировано, при многократном повторении в разных комбинациях одного и того же смысла - о качестве и полезности продукции. Неподготовленный человек начинает «подсаживаться», я читала про этот прием в одной из книг по маркетингу. Второе: личные качества выступающих, они (люди) совершенно разные и молодые и пожилые, пенсионеры и студенты, активные и более «домашние», на любой вкус. Что тут важно. Личное обаяние выступающего. Так как их много и они разные, кто-то да попадется «на ваш вкус». Будет тот человек, на которого вы посмотрите, и он вам покажется вам «своим», вы ему поверите, потому что он будет вам приятен. Третье: корпоративный дух, корпоративная культура, но в более мягком виде, я бы сказала групповая работа, домашняя обстановка, наличие тренингов, совместных выездов, путешествий, премий и прочее. В общем «весело и вкусно» :)

Вот это то главное, на что я успела обратить внимание.

dotoshnij @ 2009-08-11T21:54:00

2009-08-11T19:18:47Z

Конспект основной:

1. Древнейшие люди. Более 2 млн. лет назад.

Разум отличал человека от животного.

Древнейшие люди не умели говорить, внешне напоминали обезьян.

Орудия труда: каменное рубило, палка-копалка (что копали древнейшие люди?), дубина.

Добыча пищи: собирательство и охота.

Открытия: овладение огнем, изобретение орудий труда.

2. Родовые общины. 40 тыс. лет. назад.

Возникла речь. Появилась одежда и жилища.

Родовая община состояла из соединенных родовыми связями (до какого колена?) людей разумных.

Общее в родовой общине: жилище, запасы пищи, дрова, очаг.

Власть: старейшины – самые опытные и мудрые старики, знавшие повадки животных, свойства растений, древние предания и правила поведения. Управляли, следили, чтобы все выполняли общие работы, поровну делили собранное зерно. Под их руководством проходили празднества, обряды.

При заключении браков юноши и девушки одного рода роднились с юношами и девушками другого рода (браки в роду были запрещены), на одной местности эти роды заключали нерушимый союз. Несколько родовых общин составляли племя (что значит слово племя, этимология слова?).

Управление племя: совет старейшин.

Орудия труда: копье, гарпун, лук + стрелы, глиняная посуда, одежда из ткани.

Пещерная живопись, ее смысл? Изображались звери и охота. Присуща реалистичность изображения. Мнения ученых: связь изображения и реальными животными, цель – успех в охоте, наличие животных для возможности охоты. Откуда: наблюдение за племенами Австралии, находящиеся на стадии первобытного развития.

Вера: колдовство (обряды, пещерная живопись), оборотней, душу, жизнь после смерти. Все было одушевлено, отсюда следует, со всеми можно договориться.

Открытия: земледелие, скотоводство. Земледелие – собирательство. Мотыга, серп, топор. Западная Азия. 10 тыс. лет назад.

Скотоводство: собака, свинья, овцы, козы, коровы. 10 тыс. лет назад.

Размышления:

Почему не происходило накопления богатства при родовой общине, у древнейших людей при охоте?

Так как у древнейших людей добываемая пища сразу приготовлялась и съедалась. Излишков было очень мало, так как хранение пищи и ее перевозка при переселенческом образе жизни была трудна. Скорее всего, главной, была проблема в хранении. Так как мясо убитого животного быстро портилось.

Объяснение открытий: случайность.

При рассмотрении вопроса, что все было одушевлено и со всеми можно договориться, представления и обряды разумных людей не кажутся такими примитивными.

dotoshnij @ 2009-05-13T10:32:00

2009-05-13T06:43:25Z

Беспанцирное общение... Очень хорошо. И очень трудно. И может нуегонафиг ;). А может не надо заменять им главное беспанцирное общение - "общение" с Богом и тогда не будет так мучительно больно потерять общение с человеком?
Спасибо vionushkе за тему.

dotoshnij @ 2009-05-12T23:23:00

2009-05-12T20:12:27Z

И последнее, что хотела сказать на сегодня, а может и на какое-то долгое время, когда доберусь еще, чтобы именно написать:
Есть места в различных текстах, которые непонятны. Они бывают и очень просты. И пояснены кем-то или прочитано их авторитетное пояснение. Но не чувствуешь его смысл, нутро не пронимает. Вот для меня это "пострадать за Христа", "простить ради Христа" Что это значит? Не совсем чувствую, но уже подбираюсь, как только объяснить в словах.
Простить ради... В жизни это словосочетание может употребляться к примеру в таком контексте: прости меня, ради наших детей (имеется ввиду проступок, который, конечно, сам по себе заслуживает порицания, но может быть прощен, так как есть безвинные существа, которым его НЕ прощение может навредить); простить меня ради общего дела (проступок есть - заслуживает порицания, но чтобы общее дело двигалось, поверь мне, что больше я так не поступлю и прости меня, чтобы дело шло эффективно).

Пока остановлюсь, другие примеру на ум нейдут. Итак, в обоих случаях есть поступок, который заслуживает порицания. В обоих случаях он прощается. В обоих прощается ради того, чтобы не навредить тому, что благо: дети, общее дело. Значит, когда мы прощаем ради Христа, мы прощаем ради того, чтобы не навредить Ему? Ему мы навредить не можем. Значит, не навредить Его делу, грубо говоря?

Пострадать за Родину, пострадать за идею – пострадать за то, что считаешь истинным, родным, близким, за то, что нельзя потерять.

Или тут все же исторический смысл, Христос безвинен, но пострадал за нас. Поэтому мы прощаем ради Его страданий, мы страдаем за Его страдания, потому что хотим ему этим «отплатить».

Вообщем надо подумать.

П.С. Надо посмотреть, что точно значит "ради",

dotoshnij @ 2009-05-12T23:02:00

2009-05-12T19:23:14Z

И вот еще давно хотела поместиь в свой журнал этот известный отрывок из "Мцыри":

     Пускай теперь прекрасный свет
     Тебе постыл; ты слаб, ты сед,
     И от желаний ты отвык.
     Что за нужда? Ты жил, старик!
     Тебе есть в мире что забыть,
     Ты жил, - я также мог бы жить!

Мне очень нравится этот отрывок. Мне кажется он о свободе. О том, что каждый должен иметь возможность сам делать свой выбор. "Ты жил... " любил, мечтал, изучал, делал выводы и по ним строил свой путь и свою жизнь. и "Я также мог бы жить!" Как трагично звучит это "мог бы", как грустно если человека кто-то вдруг лишает свободы. Бог нам эту свободу дал.

dotoshnij @ 2009-05-12T22:41:00

2009-05-12T19:02:24Z

Читаю, а точнее зачитываюсь "Исповедью" Блаженного Августина.
Вот очень интересный момент. Книга седьмая, глава XVII:
"23. Я удивлялся, что я уже люблю Тебя (dotoshnij - Бога и далее), а не призрак вместо Тебя, но не мог устоять в Боге моем и радоваться: меня влекла к Тебе красота Твоя и увлекал прочь груз мой, и со стоном скатывался я вниз; груз этот - привычки плоти. Но со мной была память о Тебе, и я уже нисколько не сомневался, что есть Тот, к Кому мне надо прильнуть, только я еще не в силах к Нему прильнуть, потому что тленное тело отягощало душу, и эта земная храмина подавляла многозаботливый ум (Прем 9,15)".
Как хорошо, как точно сказано! Уже есть убежденность, уже есть стремление, но как тянут назад привычки. Как они утомляют и как трудно с ними вести борьбу. Как еще надо долго идти, чтобы Бог дал силу и волю правильную для того, чтобы можно было их сбросить.
Вот здесь есть рассказ-воспоминание http://nattch.narod.ru/ninasmile.html. Бывает люди, которым присуща такая легкость. Я думаю что легкость - это состояние человека вышедшего из под рабства греха. Когда вы с ним на равных, когда известа его природа, когда знаешь как ему противостоять и главное когда можешь. Это не порабощенность, это не угнетенность. Это радость. И когда эту радость чувствуешь, то видимо счастлив, потому что свободен! Как хочется пробить себе дорогу к этому счастью и как тяжелы привычки вообще.

dotoshnij @ 2009-04-21T15:06:00

2009-04-21T11:26:12Z

Забавно, подруга по аське пишет:

хахаха, Женек, офигеть.... принесла на работу кулич, сказала, что съездила в Сергиев-Посад, и говорила, что на посту. Теперь мне женщина входит одна и говорит: а ты смотрю не красишься совсем, религия запрещает ? :-)
А я просто не успеваю, и всегда такая не накрашенная ходила, никто не замечал. Надо завтра вырез надеть побольще и помаду красную, чтоб народ не пугать! :-)))
Даже немного нотации послушала, что религия - это уход от действительности :-)

Dotoshnij: вот так :) ~~а говорят нет религиозной нетерпимости :)~~
Не, правильно вот так: много говорят о религиозной нетерпимости, а у нас одна сплошная нетерпимсть к религии.

dotoshnij @ 2009-03-16T14:04:00

2009-03-16T11:13:38Z

Отрывок из Отдела I "Путь ко спасению" Святителя Феофана Затворника. Этот отрывок иллюстрирует зависимость человека от однажды совершенного греха/грехов.

Сверх того, кто, сохранив чистоту, посвящает себя Богу с ранних лет, тот:

1) делает дело самое угодное Богу, приносит Ему жертву самую приятную — а) потому что Богу вообще, по закону оправданий, угоднее всего первое: начатки плодов, первенцы людей, животных и, следовательно, первые лета юности; б) потому что приносится жертва чистая — непорочная юность, что, главным образом, и требовалось от всякой жертвы; в) потому что совершают это с преодолением немалых препятствий и в себе, и извне, с отречением от удовольствий, к каким особенно в это время чувствуют позыв;

2) совершает дело самое благоразумное. Надобно же посвятить себя Богу, ибо в этом одном спасение. Разве только кто предался отчаянию. Но нет лучше и надежнее для сего времени, как первое, в какое мы сознали себя, — ибо кто знает, что будет на завтрашний день? Но если бы и надеялся кто прожить долее, всего не посвящая времени Богу, он будет только затруднять себя, привыкая к противоположной жизни, и Бог знает, одолеет ли себя после. Пусть даже и одолеет: что то за жертва Богу — больная, истощенная, поврежденная в членах, не целая? Впрочем, хотя все это бывает, но как редко! Как редко потерявший невинность успевает возвратить ее! Как трудно обратиться не познавшему доброй жизни с детства, живо изображает, по собственному опыту, блаженный Августин, в своем исповедании. “Лета отрочества, — говорит он, — провел я в резвости и шалостях, даже непозволительных, в непослушании и невнимании к родителям. Со вступлением в юность началось распутство, и за три года я до того развратился, что после в продолжение 12-ти лет все полагал намерение исправиться и — не находил сил этого выполнить. Даже после того как сделал я поворот к решительному перелому воли, еще медлил два года, отлагая обращение со дня на день. Так расслабла воля от первых страстей! Но, по решительном обращении и принятии благодати в святом крещении, что я должен был претерпеть, борясь с своими страстями, сильно влекшими меня на прежний путь!”

dotoshnij @ 2009-03-11T12:51:00

2009-03-11T09:56:00Z

г) Таинственный посетитель.

Был он в городе нашем на службе уже давно, место занимал видное, человек был уважаемый всеми, богатый, славился благотворительностью, пожертвовал значительный капитал на богадельню и на сиротский дом, и много кроме того делал благодеяний тайно, без огласки, что всё потом по смерти его и обнаружилось. Лет был около пятидесяти, и вид имел почти строгий, был малоречив; женат же был не более десяти лет с супругой еще молодою, от которой имел трех малолетних еще детей. Вот я на другой вечер сижу у себя дома, как вдруг отворяется моя дверь и входит ко мне этот самый господин.

А надо заметить, что жил я тогда уже не на прежней квартире, а как только подал в отставку, съехал на другую и нанял у одной старой женщины, вдовы чиновницы, и с ее прислугой, ибо и переезд-то мой на сию квартиру произошел лишь потому только, что я Афанасия в тот же день, как с поединка воротился, обратно в роту препроводил, ибо стыдно было в глаза ему глядеть после давешнего моего с ним поступка, -- до того наклонен стыдиться неприготовленный мирской человек даже иного справедливейшего своего дела.

"Я, -- говорит мне вошедший ко мне господин, -- слушаю вас уже несколько дней в разных домах с большим любопытством и пожелал наконец познакомиться лично, чтобы поговорить с вами еще подробнее. Можете вы оказать мне, милостивый государь, таковую великую услугу?" -- "Могу, говорю, с превеликим моим удовольствием и почту за особую честь", говорю это ему, а сам почти испугался, до того он меня с первого разу тогда поразил. Ибо хоть и слушали меня и любопытствовали, но никто еще с таким серьезным и строгим внутренним видом ко мне не подходил. А этот еще сам в квартиру ко мне пришел. Сел он. "Великую, -- продолжает он, -- вижу в вас силу характера, ибо не побоялись истине послужить в таком деле, в каком рисковали, за свою правду, общее презрение от всех понести". -- "Вы может быть очень меня преувеличенно хвалите", говорю я ему. -- "Нет, не преувеличенно, -- отвечает мне, -- поверьте, что совершить таковой поступок гораздо труднее, чем вы думаете. Я собственно, -- продолжает он, -- этим только и поразился и за этим к вам и пришел. Опишите мне, если не побрезгаете столь непристойным может быть моим любопытством, что именно ощущали вы в ту минуту, когда на поединке решились просить прощения, если только запомните? Не сочтите вопрос мой за легкомыслие; напротив, имею, задавая таковой вопрос, свою тайную цель, которую вероятно и объясню вам впоследствии, если угодно будет богу сблизить нас еще короче".

Всё время, как он говорил это, глядел я ему прямо в лицо и вдруг ощутил к нему сильнейшую доверенность, а кроме того и необычайное и с моей стороны любопытство, ибо почувствовал, что есть у него в душе какая-то своя особая тайна.

-- Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника прощения просил, -- отвечаю я ему, -- но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим еще не рассказывал, -- и рассказал ему всё, что произошло у меня с Афанасием и как поклонился ему до земли. "Из сего сами можете видеть, -- заключил я ему, -- что уже во время поединка мне легче было, ибо начал я еще дома, и раз только на эту дорогу вступил, то всё дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело".

Выслушал он, смотрит так хорошо на меня: "Всё это, говорит, чрезвычайно как любопытно, я к вам еще и еще приду". И стал с тех пор ко мне ходить чуть не каждый вечер. И сдружились бы мы очень, если б он мне и о себе говорил. Но о себе он не говорил почти ни слова, а всё меня обо мне же расспрашивал. Несмотря на то, я очень его полюбил и совершенно ему доверился во всех моих чувствах, ибо мыслю: на что мне тайны его, вижу и без сего, что праведен человек. К тому же еще человек столь серьезный и неравный мне летами, а ходит ко мне, юноше, и мною не брезгает. И многому я от него научился полезному, ибо высокого ума был человек. "Что жизнь есть рай, -- говорит вдруг мне,-- об этом я давно уже думаю", и вдруг прибавил: "Только ведь об этом и думаю". Смотрит на меня и улыбается. "Я больше вашего в этом, говорит, убежден, потом узнаете почему". Слушаю я это и думаю про себя: "Это он наверно хочет мне нечто открыть". "Рай, говорит, в каждом из нас затаен, вот он теперь и во мне кроется, и захочу завтра же настанет он для меня в самом деле и уже на всю мою жизнь". Гляжу: с умилением говорит и таинственно на меня смотрит, точно вопрошает меня. "А о том, продолжает, что всякий человек за всех и за вся виноват, помимо своих грехов, о том вы совершенно правильно рассудили и удивительно, как вы вдруг в такой полноте могли сию мысль обнять. И воистину верно, что когда люди эту мысль поймут, то настанет для них царствие небесное уже не в мечте, а в самом деле". -- "А когда,-- воскликнул я ему тут с горестию, -- сие сбудется, и сбудется ли еще когда-нибудь? Не мечта ли сие лишь только?" -- "А вот уж вы, -- говорит, -- не веруете, проповедуете и сами не веруете. Знайте же, что несомненно сия мечта, как вы говорите, сбудется, тому верьте, но не теперь, ибо на всякое действие свой закон. Дело это душевное, психологическое. Чтобы переделать мир по-новому, надо, чтобы люди сами психически повернулись на другую дорогу. Раньше чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не наступит братства. Никогда люди никакою наукой и никакою выгодой не сумеют безобидно разделиться в собственности своей и в правах своих. Всё будет для каждого мало и всё будут роптать, завидовать и истреблять друг друга. Вы спрашиваете, когда сие сбудется. Сбудется, но сначала должен заключиться период человеческого уединения. -- "Какого это уединения?" спрашиваю его. -- "А такого, какое теперь везде царствует, и особенно в нашем веке, но не заключился еще весь и не пришел еще срок ему. Ибо всякий-то теперь стремится отделить свое лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное самоубийство, ибо вместо полноты определения существа своего впадают в совершенное уединение. Ибо все-то в наш век разделились на единицы, всякий уединяется в свою нору, всякий от другого отдаляется, прячется и что имеет прячет, и кончает тем, что сам от людей отталкивается и сам людей от себя отталкивает. Копит уединенно богатство и думает: сколь силен я теперь и сколь обеспечен, а и не знает безумный, что чем более копит, тем более погружается в самоубийственное бессилие. Ибо привык надеяться на себя одного и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь, в людей и в человечество, и только и трепещет того, что пропадут его деньги и приобретенные им права его. Повсеместно ныне ум человеческий начинает насмешливо не понимать, что истинное обеспечение лица состоит не в личном уединенном его усилии, а в людской общей целостности. Но непременно будет так, что придет срок и сему страшному уединению, и поймут все разом, как неестественно отделились один от другого. Таково уже будет веяние времени, и удивятся тому, что так долго сидели во тьме, а света не видели. Тогда и явится знамение сына человеческого на небеси... Но до тех пор надо всё-таки знамя беречь и нет-нет, а хоть единично должен человек вдруг пример показать и вывести душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине юродивого. Это чтобы не умирала великая мысль..."

Вот в таких-то пламенных и восторгающих беседах проходили вечера наши один за другим. Я даже и общество бросил и гораздо реже стал появляться в гостях, кроме того, что и мода на меня начала проходить. Говорю сие не в осуждение, ибо продолжали меня любить и весело ко мне относиться; но в том, что мода действительно в свете царица не малая, в этом всё же надо сознаться. На таинственного же посетителя моего стал я наконец смотреть в восхищении, ибо, кроме наслаждения умом его, начал предчувствовать, что питает он в себе некий замысел и готовится к великому может быть подвигу. Может и то ему нравилось, что я наружно не любопытствовал о секрете его, ни прямо, ни намеком не расспрашивал. Но заметил я наконец, что и сам он как бы начал уже томиться желанием открыть мне нечто. По крайней мере это уже очень стало видно примерно месяц спустя как он стал посещать меня. "Знаете ли вы, -- спросил он меня однажды, -- что в городе очень о нас обоих любопытствуют и дивятся тому, что я к вам столь часто хожу; но пусть их, ибо скоро всё объяснится. Иногда вдруг нападало на него чрезвычайное волнение, и почти всегда в таких случаях он вставал и уходил. Иногда же долго и как бы пронзительно смотрит на меня, -- думаю: "Что-нибудь сейчас да и скажет", а он вдруг перебьет и заговорит о чем-нибудь известном и обыкновенном. Стал тоже часто жаловаться на головную боль. И вот однажды, совсем даже неожиданно, после того как он долго и пламенно говорил, вижу, что он вдруг побледнел, лицо совсем перекосилось, сам же на меня глядит как в упор.

-- Что с вами, -- говорю, -- уж не дурно ли вам?

А он именно на головную боль жаловался.

-- Я... знаете ли вы... я... человека убил.

Проговорил да улыбается, а сам белый как мел. Зачем это он улыбается, -- пронзила мне мысль эта вдруг сердце, прежде чем я еще что-либо сообразил. Сам я побледнел:

-- Что вы это? -- кричу ему.

-- Видите ли, -- отвечает мне всё с бледною усмешкой, -- как дорого мне стоило сказать первое слово. Теперь сказал и, кажется, стал на дорогу. Поеду.

Долго я ему не верил, да и не в один раз поверил, а лишь после того как он дня три ходил ко мне и всё мне в подробности рассказал. Считал его за помешанного, но кончил тем, что убедился наконец явно с превеликою горестью и удивлением. Было им совершено великое и страшное преступление, четырнадцать лет пред тем, над одною богатою госпожей, молодою и прекрасною собой, вдовой-помещицей, имевшею в городе нашем для приезда собственный дом. Почувствовав к ней любовь великую, сделал он ей изъяснение в любви и начал склонять её выйти за него замуж. Но она отдала уже свое сердце другому, одному знатному не малого чина военному, бывшему в то время в походе, и которого ожидала она однако скоро к себе. Предложение его она отвергла, а его попросила к себе не ходить. Перестав ходить, он, зная расположение её дома, пробрался к ней ночью из сада чрез крышу, с превеликою дерзостью, рискуя быть обнаруженным. Но как весьма часто бывает, все с необыкновенною дерзостью совершаемые преступления чаще других и удаются. Чрез слуховое окно войдя на чердак дома, он спустился к ней вниз в жилые комнаты по лесенке с чердака, зная, что дверь, бывшая в конце лесенки, не всегда по небрежности слуг запиралась на замок. Понадеялся на оплошность сию и в сей раз, и как раз застал. Пробравшись в жилые покои, он, в темноте, прошел в ее спальню, в которой горела лампада. И как нарочно обе горничные ее девушки ушли потихоньку без спросу, по соседству, на именинную пирушку, случившуюся в той же улице. Остальные же слуги и служанки спали в людских и в кухне, в нижнем этаже. При виде спящей разгорелась в нем страсть, а затем схватила его сердце мстительная ревнивая злоба, и, не помня себя, как пьяный, подошел и вонзил ей нож прямо в сердце, так что она и не вскрикнула. Затем с адским и с преступнейшим расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг: не побрезгал взять её кошелек, отворил ключами, которые вынул из-под подушки, её комод и захватил из него некоторые вещи, именно так как бы сделал невежа-слуга, то-есть ценные бумаги оставил, а взял одни деньги, взял несколько золотых вещей покрупнее, а драгоценнейшими в десять раз, но малыми вещами пренебрег. Захватил и еще кое-что себе на память, но о сем после. Совершив сие ужасное дело, вышел прежним путем. Ни на другой день, когда поднялась тревога, и никогда потом во всю жизнь, никому и в голову не пришло заподозрить настоящего злодея! Да и о любви его к ней никто не знал, ибо был и всегда характера молчаливого и несообщительного, и друга, которому поверял бы душу свою, не имел. Считали же его просто знакомым убитой и даже не столь близким, ибо в последние две недели он и не посещал ее. Заподозрили же тотчас крепостного слугу ее Петра, и как раз сошлись все обстоятельства, чтоб утвердить сие подозрение, ибо слуга этот знал, и покойница сама не скрывала, что намерена его в солдаты отдать, в зачет следуемого с ее крестьян рекрута, так как был одинок и дурного сверх того поведения. Слышали, как он в злобе пьяный, грозился в питейном доме убить ее. За два же дня до ее кончины сбежал и проживал где-то в городе в неизвестных местах. На другой же день после убийства нашли его на дороге, при выезде из города, мертво-пьяного, имевшего в кармане своем нож, да еще с запачканною почему-то в крови правою ладонью. Утверждал, что кровь шла из носу, но ему не поверили. Служанки же повинились, что были на пирушке, и что входные двери с крыльца оставались незапертыми до их возвращения. Да и множество сверх того являлось подобных сему признаков, по которым неповинного слугу и захватили. Арестовали его и начали суд, но как раз через неделю арестованный заболел в горячке и умер в больнице без памяти. Тем дело и кончилось, предали воле божьей, и все, и судьи, и начальство, и всё общество, остались убеждены, что совершил преступление никто как умерший слуга. А за сим началось наказание.

Таинственный гость, а теперь уже друг мой, поведал мне, что вначале даже и совсем не мучился угрызениями совести. Мучился долго, но не тем, а лишь сожалением, что убил любимую женщину, что ее нет уже более, что, убив ее, убил любовь свою, тогда как огонь страсти оставался в крови его. Но о пролитой неповинной крови, об убийстве человека он почти тогда и не мыслил. Мысль же о том, что жертва его могла стать супругой другому, казалась ему невозможною, а потому долгое время убежден был в совести своей, что и не мог поступить иначе. Томил его несколько вначале арест слуги, но скорая болезнь, а потом и смерть арестанта успокоили его, ибо умер тот, по всей очевидности (рассуждал он тогда), не от ареста или испуга, а от простудной болезни, приобретенной именно во дни его бегов, когда он, мертво-пьяный, валялся целую ночь на сырой земле. Краденые же вещи и деньги мало смущали его, ибо (всё так же рассуждал он) сделана кража не для корысти, а для отвода подозрений в другую сторону. Сумма же краденого была незначительная, и он в скорости всю эту сумму, и даже гораздо большую, пожертвовал на учредившуюся у нас в городе богадельню. Нарочно сделал сие для успокоения совести насчет кражи, и, замечательно, на время и, даже долгое, действительно успокоился, -- сам передавал мне это. Пустился он тогда в большую служебную деятельность, сам напросился на хлопотливое и трудное поручение, занимавшее его года два, и, будучи характера сильного, почти забывал происшедшее; когда же вспоминал, то старался не думать о нем вовсе. Пустился и в благотворительность, много устроил и пожертвовал в нашем городе, заявил себя и в столицах, был избран в Москве и в Петербурге членом тамошних благотворительных обществ. Но всё же стал наконец задумываться с мучением, не в подъем своим силам. Тут понравилась ему одна прекрасная и благоразумная девица, и он в скорости женился на ней, мечтая, что женитьбой прогонит уединенную тоску свою, а вступив на новую дорогу и исполняя ревностно долг свой относительно жены и детей, удалится от старых воспоминаний вовсе. Но как раз случилось противное сему ожиданию. Еще в первый месяц брака стала его смущать беспрерывная мысль: "Вот жена любит меня, ну что если б она узнала?" Когда стала беременна первым ребенком и поведала ему это, он вдруг смутился: "Даю жизнь, а сам отнял жизнь". Пошли дети: "Как я смею любить, учить и воспитать их, как буду про добродетель им говорить: я кровь пролил". Дети растут прекрасные, хочется их ласкать: "А я не могу смотреть на их невинные, ясные лики; недостоин того". Наконец начала ему грозно и горько мерещиться кровь убитой жертвы, погубленная молодая жизнь её, кровь, вопиющая об отмщении. Стал он видеть ужасные сны. Но будучи тверд сердцем, сносил муку долго: "Искуплю всё сею тайною мукой моею". Но напрасная была и сия надежда: чем дальше, тем сильнее становилось страдание. В обществе за благотворительную деятельность стали его уважать, хотя и боялись все строгого и мрачного характера его, но чем более стали уважать его, тем становилось ему невыносимее. Признавался мне, что думал было убить себя. Но вместо того начала мерещиться ему иная мечта. -- мечта, которую считал он вначале невозможною и безумною, но которая так присосалась, наконец, к его сердцу, что и оторвать нельзя было. Мечтал он так: восстать, выйти пред народ и объявить всем, что убил человека. Года три он проходил с этою мечтой, мерещилась она ему всё в разных видах. Наконец уверовал всем сердцем своим, что, объявив свое преступление, излечит душу свою несомненно и успокоится раз навсегда. Но, уверовав, почувствовал в сердце ужас, ибо как исполнить? И вдруг произошел этот случай на моем поединке. "Глядя на вас, я теперь решился". Я смотрю на него:

-- И неужели, -- воскликнул я ему, всплеснув руками, -- такой малый случай мог решимость такую в вас породить?

-- Решимость моя три года рождалась, -- отвечает мне, -- а случай ваш дал ей только толчок. Глядя на вас, упрекнул себя и вам позавидовал, -- проговорил он мне это даже с суровостью.

-- Да вам и не поверят, -- заметил я ему, -- четырнадцать лет прошло.

-- Доказательства имею, великие. Представлю. И заплакал я тогда, облобызал его.

-- Одно решите мне, одно! -- сказал он мне (точно от меня теперь всё и зависело): -- жена, дети! Жена умрет может быть с горя, а дети хоть и не лишатся дворянства и имения, -- но дети варнака, и навек. А память-то, память какую в сердцах их по себе оставлю!

Молчу я.

-- А расстаться-то с ними, оставить навеки? Ведь навек, навек!

Сижу я, молча про себя молитву шепчу. Встал я наконец, страшно мне стало.

-- Что же? -- смотрит на меня.

-- Идите, -- говорю, объявите людям. Всё минется, одна правда останется. Дети поймут, когда вырастут, сколько в великой решимости вашей было великодушия.

Ушел он тогда от меня как бы и впрямь решившись. Но всё же более двух недель потом ко мне ходил, каждый вечер сряду, всё приготовлялся, всё не мог решиться. Измучил он мое сердце. То приходит тверд и говорит с умилением:

-- Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю. Четырнадцать лет был во аде. Пострадать хочу. Приму страдание и жить начну. Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься. Теперь не только ближнего моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да ведь поймут же дети может быть чего стоило мне страдание мое, и не осудят меня! Господь не в силе, а в правде.

-- Поймут все подвиг ваш, -- говорю ему, -- не сейчас, так потом поймут, ибо правде послужили, высшей правде, неземной...

И уйдет он от меня как бы утешенный, а назавтра вдруг опять приходит злобный, бледный, говорит насмешливо:

-- Каждый раз как вхожу к вам, вы смотрите с таким любопытством: "Опять дескать не объявил?" Подождите, не презирайте очень. Не так ведь оно легко сделать, как вам кажется. Я может быть еще и не сделаю вовсе. Не пойдете же вы на меня доносить тогда, а?

А я бывало не только что смотрел с любопытством неразумным, я и взглянуть-то на него боялся. Измучен был я до болезни, и душа моя была полна слез. Ночной даже сон потерял.

-- Я сейчас, -- продолжает, -- от жены. Понимаете ли вы, что такое жена? Детки, когда я уходил, прокричали мне:

"Прощайте, папа, приходите скорее с нами Детское чтение читать". Нет, вы этого не понимаете! Чужая беда не дает ума.

Сам засверкал глазами, губы запрыгали. Вдруг стукнул о стол кулаком, так что вещи на столе вспрыгнули, -- такой мягкий человек, в первый раз с ним случилось.

-- Да нужно ли? -- воскликнул, -- да надо ли? Ведь никто осужден не был, никого в каторгу из-за меня не сослали, слуга от болезни помер. А за кровь пролиянную я мучениями был наказан. Да и не поверят мне вовсе, никаким доказательствам моим не поверят. Надо ли объявлять, надо ли? За кровь пролитую я всю жизнь готов еще мучиться, только чтобы жену и детей не поразить. Будет ли справедливо их погубить с собою? Не ошибаемся ли мы? Где тут правда? Да и познают ли правду эту люди, оценят ли, почтут ли ее?

"Господи! мыслю про себя, о почтении людей думает в такую минуту!" И до того жалко мне стало его тогда, что, кажись, сам бы разделил его участь, лишь бы облегчить его. Вижу, он как исступленный. Ужаснулся я, поняв уже не умом одним, а живою душой, чего стоит такая решимость.

-- Решайте же судьбу! -- воскликнул опять.

-- Идите и объявите, -- прошептал я ему. Голосу во мне не хватило, но прошептал я твердо. Взял я тут со стола Евангелие, русский перевод, и показал ему от Иоанна, глава XII, стих 24:

"Истинно, истинно говорю вам, если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода". Я этот стих только-что прочитал пред его приходом.

Прочел он: "Правда", говорит, но усмехнулся горько: "Да, в этих книгах, -- говорит, помолчав, -- ужас что такое встретишь. Под нос-то их легко совать. И кто это их писал, неужели люди?"

-- Дух святый писал, -- говорю.

-- Болтать-то вам легко, -- усмехнулся он еще, но уже почти ненавистно. Взял я книгу опять, развернул в другом месте и показал ему к Евреям, глава X, стих 31. Прочел он:

"Страшно впасть в руки бога живаго".

Прочел он, да так и отбросил книгу. Задрожал весь даже.

-- Страшный стих, -- говорит, -- нечего сказать, подобрали. Встал со стула: -- Ну, говорит, -- прощайте, может больше и не приду... в раю увидимся. Значит четырнадцать лет, как уже "впал я в руки бога живаго", -- вот как эти четырнадцать лет, стало быть, называются. Завтра попрошу эти руки, чтобы меня отпустили...

Хотел было я обнять и облобызать его, да не посмел, -- искривленно так лицо у него было и смотрел тяжело. Вышел он. "Господи, подумал я, куда пошел человек!" Бросился я тут на колени пред иконой и заплакал о нем пресвятой богородице, скорой заступнице и помощнице. С полчаса прошло как я в слезах на молитве стоял, а была уже поздняя ночь, часов около двенадцати. Вдруг смотрю, отворяется дверь, и он входит снова. Я изумился.

-- Где же вы были? -- спрашиваю его.

-- Я, -- говорит, -- я, кажется, что-то забыл... платок, кажется... Ну, хоть ничего не забыл, дайте присесть-то...

Сел на стул. Я стою над ним. "Сядьте, говорит, и вы". Я сел. Просидели минуты с две, смотрит на меня пристально и вдруг усмехнулся, запомнил я это, затем встал, крепко обнял меня и поцеловал...

-- Попомни, -- говорит, -- как я к тебе в другой раз приходил. Слышишь, попомни это!

В первый раз мне ты сказал. И ушел. "Завтра", подумал я.

Так оно и сбылось. И не знал я в сей вечер, что на завтра как раз приходится день рождения его. Сам я в последние дни никуда не выходил, а потому и узнать не мог ни от кого. В этот же день у него каждогодно бывало большое собрание, съезжался весь город. Съехались и теперь. И вот, после обеденной трапезы, выходит он на средину, а в руках бумага -- форменное донесение по начальству. А так как начальство его было тут же, то тут же и прочел бумагу вслух всем собравшимся, а в ней полное описание всего преступления во всей подробности: "Как изверга себя извергаю из среды людей, бог посетил меня", -- заключил бумагу, -- "пострадать хочу!" Тут же вынес и выложил на стол всё, чем мнил доказать свое преступление и что четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая отвлечь от себя подозрение, медальон и крест ее, снятые с шеи, -- в медальоне портрет ее жениха, записную ее книжку и наконец два письма: письмо жениха ее к ней с извещением о скором прибытии, и ответ ее на сие письмо, который начала и не дописала, оставила на столе, чтобы завтра отослать на почту. Оба письма захватил он с собою, -- для чего? Для чего потом сохранял четырнадцать лет вместо того, чтоб истребить как улики? И вот что же случилось: все пришли в удивление и в ужас, и никто не захотел поверить, хотя все выслушали с чрезвычайным любопытством, но как от больного, а несколько дней спустя уже совсем решено было во всех домах и приговорено, что несчастный человек помешался. Начальство и суд не могли не дать хода делу, но приостановились и они: хотя представленные вещи и письма и заставили размышлять, но решено было и тут, что если сии документы и оказались бы верными, то всё же окончательное обвинение не могло бы быть произнесено на основании только сих документов. Да и вещи все он мог иметь от нее самой, как знакомый ее, и по доверенности. Слышал я, впрочем, что подлинность вещей была потом проверена чрез многих знакомых и родных убитой, и что сомнений в том не было. Но делу сему опять не суждено было завершиться. Дней через пять все узнали, что страдалец заболел и что опасаются за жизнь его. Какою болезнию он заболел, -- не могу объяснить, говорили, что расстройством сердцебиения, но известно стало, что совет докторов, по настоянию супруги его, свидетельствовал и душевное его состояние, и что вынесли заключение, что помешательство уже есть. Я ничего не выдал, хотя и бросились расспрашивать меня, но когда пожелал его навестить, то долго мне возбраняли, главное супруга его: "Это вы, говорит мне, его расстроили, он и прежде был мрачен, а в последний год все замечали в нем необыкновенное волнение и странные поступки, а тут как раз вы его погубили; это вы его зачитали, не выходил он от вас целый месяц". И что же, не только супруга, но и все в городе накинулись на меня и меня обвинили: "Это всё вы", говорят. Я молчу, да и рад в душе, ибо узрел несомненную милость божию к восставшему на себя и казнившему себя. А помешательству его я верить не мог. Допустили наконец и меня к нему, сам потребовал того настоятельно, чтобы проститься со мной. Вошел я и как раз увидел, что не только дни, но и часы его сочтены. Был он слаб, желт, руки трепещут, сам задыхается, но смотрит умиленно и радостно.

-- Совершилось! -- проговорил мне, -- давно жажду видеть тебя, что не приходил?

Я ему не объявил, что меня не допускали к нему.

-- Бог сжалился надо мной и зовет к себе. Знаю, что умираю, но радость чувствую и мир после стольких лет впервые. Разом ощутил в душе моей рай, только лишь исполнил, что надо было. Теперь уже смею любить детей моих и лобызать их. Мне не верят, и никто не поверил, ни жена, ни судьи мои; не поверят никогда и дети. Милость божию вижу в сем к детям моим. Умру, и имя мое будет для них незапятнано. А теперь предчувствую бога, сердце как в раю веселится... долг исполнил...

Говорить не может, задыхается, горячо мне руку жмет, пламенно глядит на меня. Но недолго мы беседовали, супруга его беспрерывно к нам заглядывала. Но успел-таки шепнуть мне:

-- А помнишь ли, как я к тебе тогда в другой раз пришел, в полночь? Еще запомнить тебе велел? Знаешь ли, для чего я входил? Я ведь убить тебя приходил!

Я так и вздрогнул.

-- Вышел я тогда от тебя во мрак, бродил по улицам и боролся с собою. И вдруг возненавидел тебя до того, что едва сердце вынесло. "Теперь, думаю, он единый связал меня, и судия мой, не могу уже отказаться от завтрашней казни моей, ибо он всё знает". И не то, чтоб. я боялся, что ты донесешь (не было и мысли о сем), но думаю: "Как я стану глядеть на него, если не донесу на себя?" И хотя бы ты был за тридевять земель, но жив, всё равно, невыносима эта мысль, что ты жив и всё знаешь, и меня судишь. Возненавидел я тебя, будто ты всему причиной и всему виноват. Воротился я к тебе тогда, помню, что у тебя на столе лежит кинжал. Я сел и тебя сесть попросил, и целую минуту думал. Если б я убил тебя, то всё равно бы погиб за это убийство, хотя бы и не объявил о прежнем преступлении. Но о сем я не думал вовсе, и думать не хотел в ту минуту. Я только тебя ненавидел и отомстить тебе желал изо всех сил за всё. Но господь мой поборол диавола в моем сердце. Знай однако что никогда ты не был ближе от смерти.

Через неделю он помер. Гроб его до могилы провожал весь город. Протоиерей сказал прочувствованное слово. Оплакивали страшную болезнь, прекратившую дни его. Но весь город восстал на меня, когда похоронили его, и даже принимать меня перестали. Правда, некоторые, вначале немногие, а потом всё больше и больше стали воровать в истину его показаний, и очень начали посещать меня и расспрашивать с большим любопытством и радостью: ибо любит человек падение праведного и позор его. Но я замолчал и в скорости из города совсем выбыл, а через пять месяцев удостоился господом богом стать на путь твердый и благолепный, благословляя перст невидимый, мне столь явно сей путь указавший. А многострадального раба божия Михаила памятую в молитвах моих и до сего дня на каждый день.

dotoshnij @ 2009-03-11T12:28:00

2009-03-11T09:54:48Z

Читаю "Братьев Карамазовых" Достоевского. Потихоньку по вечерам, с расстановкой.
Не понимаю, как некоторых может этот автор не захватывать?
Читаю медленно, чтобы растянуть удовольствие. Не так много его произведений еще осталось прочитать...
Есть один отрывок, который меня сильно затронул. Не хочу свои соображения на этот счет писать, просто хочу выложить в своем журнале. Первый отрывок выкладываю, для пояснения второго.

Братья Карамозовы. Книга шестая.Русский инок.
II. ИЗ ЖИТИЯ В БОЗЕ ПРЕСТАВИВШЕГОСЯ ИЕРОСХИМОНАХА СТАРЦА ЗОСИМЫ, СОСТАВЛЕНО С СОБСТВЕННЫХ СЛОВ ЕГО АЛЕКСЕЕМ ФЕДОРОВИЧЕМ КАРАМАЗОВЫМ.
.....

в) Воспоминание о юности и молодости старца Зосимы еще в миру. Поединок.

В Петербурге, в кадетском корпусе, пробыл я долго, почти восемь лет, и с новым воспитанием многое заглушил из впечатлений детских, хотя и не забыл ничего. Взамен того принял столько новых привычек и даже мнений, что преобразился в существо почти дикое, жестокое и нелепое. Лоск учтивости и светского обращения вместе с французским языком приобрел, а служивших нам в корпусе солдат считали мы все как за совершенных скотов и я тоже. Я-то может быть больше всех, ибо изо всех товарищей был на всё восприимчивее. Когда вышли мы офицерами, то готовы были проливать свою кровь за оскорбленную полковую честь нашу, о настоящей же чести почти никто из нас и не знал, что она такое есть, а узнал бы, так осмеял бы ее тотчас же сам первый. Пьянством, дебоширством и ухарством чуть не гордились. Не скажу, чтобы были скверные; все эти молодые люди были хорошие, да вели-то себя скверно, а пуще всех я. Главное то, что у меня объявился свой капитал, а потому и пустился я жить в свое удовольствие, со всем юным стремлением, без удержу, поплыл на всех парусах. Ну вот что дивно: читал я тогда и книги и даже с большим удовольствием; библию же одну никогда почти в то время не развертывал, но никогда и не расставался с нею, а возил ее повсюду с собой: воистину берег эту книгу, сам того не ведая, "на день и час, на месяц и год". Прослужив этак года четыре, очутился я наконец в городе К., где стоял тогда наш полк. Общество городское было разнообразное, многолюдное и веселое, гостеприимное и богатое, принимали же меня везде хорошо, ибо был я от роду нрава веселого, да к тому же и слыл не за бедного, что в свете значит не мало. Вот и случилось одно обстоятельство, послужившее началом всему. Привязался я к одной молодой и прекрасной девице, умной и достойной, характера светлого, благородного, дочери почтенных родителей. Люди были не малые, имели богатство, влияние и силу, меня принимали ласково и радушно. И вот покажись мне, что девица расположена ко мне сердечно, -- разгорелось мое сердце при таковой мечте. Потом уж сам постиг и вполне догадался, что может быть вовсе я ее и не любил с такою силой, а только чтил ее ум и характер возвышенный, чего не могло не быть. Себялюбие однако же помешало мне сделать предложение руки в то время: тяжело и страшно показалось расстаться с соблазнами развратной, холостой и вольной жизни в таких юных летах, имея вдобавок и деньги. Намеки однако ж я сделал. Во всяком случае отложил на малое время всякий решительный шаг. А тут вдруг случись командировка в другой уезд на два месяца. Возвращаюсь я через два месяца и вдруг узнаю, что девица уже замужем, за богатым пригородным помещиком, человеком хоть и старее меня годами, но еще молодым, имевшим связи в столице и в лучшем обществе, чего я не имел, человеком весьма любезным и сверх того образованным, а уж образования-то я не имел вовсе. Так я был поражен этим неожиданным случаем, что даже ум во мне помутился. Главное же в том заключалось, что, как узнал я тогда же, был этот молодой помещик женихом ее уже давно, и что сам же я встречал его множество раз в ихнем доме, но не примечал ничего, ослепленный своими достоинствами. Но вот это-то по преимуществу меня и обидело: как же это, все почти знали, а я один ничего не знал? И почувствовал я вдруг злобу нестерпимую. С краской в лице начал вспоминать, как много раз почти высказывал ей любовь мою, а так как она меня не останавливала и не предупредила, то, стало быть, вывел я, надо мною смеялась. Потом конечно сообразил и припомнил, что нисколько она не смеялась, сама же напротив разговоры такие шутливо прерывала, и зачинала на место их другие, -- но тогда сообразить этого я не смог и запылал отомщением. Вспоминаю с удивлением, что отомщение сие и гнев мой были мне самому до крайности тяжелы и противны, потому что, имея характер легкий, не мог подолгу ни на кого сердиться, а потому как бы сам искусственно разжигал себя, и стал наконец безобразен и нелеп. Выждал я время и раз в большом обществе удалось мне вдруг "соперника" моего оскорбить будто бы из-за самой посторонней причины, подсмеяться над одним мнением его об одном важном тогда событии, -- в двадцать шестом году дело было, -- и подсмеяться, говорили люди, удалось остроумно и ловко. Затем вынудил у него объяснение и уже до того обошелся при объяснении грубо, что вызов мой он принял, несмотря на огромную разницу между нами, ибо был я и моложе его, незначителен и чина малого. Потом уж я твердо узнал, что принял он вызов мой как бы тоже из ревнивого ко мне чувства: ревновал он меня и прежде, немножко, к жене своей, еще тогда невесте; теперь же подумал, что если та узнает, что он оскорбление от меня перенес, а вызвать на поединок не решился, то чтобы не стала она невольно презирать его и не поколебалась любовь ее. Секунданта я достал скоро, товарища, нашего же полка поручика. Тогда хоть и преследовались поединки жестоко, но была на них как бы даже мода между военным, -- до того дикие нарастают и укрепляются иногда предрассудки. Был в исходе июнь, и вот встреча наша назавтра, за городом, в семь часов утра, -- и воистину случилось тут со мной нечто как бы роковое. С вечера возвратившись домой, свирепый и безобразный, рассердился я на моего денщика Афанасия и ударил его изо всей силы два раза по лицу, так что окровавил ему лицо. Служил он у меня еще недавно, и случалось и прежде, что ударял его, но никогда с такою зверскою жестокостью. И верите ли, милые, сорок лет тому минуло времени, а припоминаю и теперь о том со стыдом и мукой. Лег я спать, заснул часа три, встаю, уже начинается день. Я вдруг поднялся, спать более не захотел, подошел к окну, отворил, -- отпиралось у меня в сад, -- вижу восходит солнышко, тепло, прекрасно, зазвенели птички. Что же это, думаю, ощущаю я в душе моей как бы нечто позорное и низкое? Не оттого ли, что кровь иду проливать? Нет, думаю, как будто и не оттого. Не оттого ли, что смерти боюсь, боюсь быть убитым? Нет, совсем не то, совсем даже не то... И вдруг сейчас же и догадался, в чем было дело: в том, что я с вечера избил Афанасия! Всё мне вдруг снова представилось, точно вновь повторилось: стоит он предо мною, а я бью его с размаху прямо в лицо, а он держит руки по швам, голову прямо, глаза выпучил как во фронте, вздрагивает с каждым ударом и даже руки поднять, чтобы заслониться, не смеет, -- и это человек до того доведен, и это человек бьет человека. Экое преступление! Словно игла острая прошла мне всю душу насквозь. Стою я как ошалелый, а солнышко-то светит, листочки-то радуются, сверкают, а птички-то, птички-то бога хвалят... Закрыл я обеими ладонями лицо, повалился на постель и заплакал навзрыд. И вспомнил я тут моего брата Маркела и слова его пред смертью слугам: "Милые мои, дорогие, за что вы мне служите, за что меня любите, да и стóю ли я, чтобы служить-то мне?" "Да, стóю ли", вскочило мне вдруг в голову. В самом деле, чем я так стóю, чтобы другой человек, такой же как я образ и подобие божие, мне служил? Так и вонзился мне в ум в первый раз в жизни тогда этот вопрос. "Матушка, кровинушка ты моя. воистину всякий пред всеми за всех виноват, не знают только этого люди, а если б узнали -- сейчас был бы рай!" Господи, да неужто же и это неправда, плачу я и думаю, -- воистину я за всех может быть всех виновнее, да и хуже всех на свете людей! И представилась мне вдруг вся правда, во всем просвещении своем: что я иду делать? Иду убивать человека доброго, умного, благородного, ни в чем предо мной неповинного, а супругу его тем навеки счастья лишу, измучаю и убью. Лежал я так на постели ничком, лицом в подушку и не заметил вовсе как и время прошло. Вдруг входит мой товарищ, поручик, за мной, с пистолетами: "А, говорит, вот это хорошо, что ты уже встал, пора, идем". Заметался я тут, совсем потерялся, вышли мы однако же садиться в коляску: "Погоди здесь время, говорю ему, -- я в один миг сбегаю, кошелек забыл". И вбежал один в квартиру обратно, прямо в каморку к Афанасию: "Афанасий, говорю, -- я вчера тебя ударил два раза по лицу, прости ты меня", говорю. Он так и вздрогнул, точно испугался, глядит, -- и вижу я, что этого мало, мало, да вдруг, так как был в эполетах, то бух ему в ноги лбом до земли: "Прости меня!" говорю. Тут уж он и совсем обомлел: "Ваше благородие, батюшка, барин, да как вы... да стóю ли я..." и заплакал вдруг сам, точно как давеча я, ладонями обеими закрыл лицо, повернулся к окну и весь от слез так и затрясся, я же выбежал к товарищу, влетел в коляску, "вези" кричу: "видал, кричу ему, -- победителя, -- вот он пред тобою!" Восторг во мне такой, смеюсь, всю дорогу говорю, говорю, не помню уж, что и говорил. Смотрит он на меня: "Ну брат, молодец же ты, вижу, что поддержишь мундир". Так приехали мы на место, а они уже там, нас ожидают. Расставили нас, в двенадцати шагах друг от друга, ему первый выстрел, -- стою я пред ним веселый, прямо лицом к лицу, глазом не смигну, любя на него гляжу, знаю, что сделаю. Выстрелил он, капельку лишь оцарапало мне щеку да за ухо задело, -- "слава богу, кричу, не убили человека!" да свой-то пистолет схватил, оборотился назад, да швырком, вверх, в лес и пустил: "Туда, кричу, тебе и дорога!" Оборотился к противнику: "Милостивый государь, говорю, простите меня, глупого молодого человека, что по вине моей вас разобидел, а теперь стрелять в себя заставил. Сам я хуже вас в десять крат, а пожалуй еще и того больше. Передайте это той особе, которую чтите больше всех на свете". Только что я это проговорил, -- так все трое они и закричали: "Помилуйте, говорит мой противник, -- рассердился даже, -- если вы не хотели драться, к чему же беспокоили?" -- "Вчера, говорю ему, -- еще глуп был, а сегодня поумнел", весело так ему отвечаю. -- "Верю про вчерашнее, говорит, но про сегодняшнее трудно заключить по вашему мнению". -- "Браво, кричу ему, в ладоши захлопал, -- я с вами и в этом согласен, заслужил!" -- "Будете ли, милостивый государь, стрелять или нет?" -- "Не буду, говорю, -- а вы если хотите, стреляйте еще раз, только лучше бы вам не стрелять". Кричат и секунданты, особенно мой: "Как это срамить полк, на барьере стоя, прощения просить; если бы только я это знал!" Стал я тут пред ними пред всеми и уже не смеюсь: "Господа мои, говорю, неужели так теперь для нашего времени удивительно встретить человека, который бы сам покаялся в своей глупости и повинился в чем сам виноват публично?" -- "Да не на барьере же", кричит мой секундант опять. -- "То-то вот и есть, отвечаю им, -- это-то вот и удивительно, потому следовало бы мне повиниться только-что прибыли сюда, еще прежде ихнего выстрела, и не вводить их в великий и смертный грех, но до того безобразно, говорю, мы сами себя в свете устроили, что поступить так было почти и невозможно, ибо только после того как я выдержал их выстрел в двенадцати шагах, слова мои могут что-нибудь теперь для них значить, а если бы до выстрела, как прибыли сюда, то сказали бы просто: трус, пистолета испугался и нечего его слушать. Господа, воскликнул я вдруг от всего сердца, посмотрите кругом на дары божии: небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички, природа прекрасная и безгрешная, а мы, только мы одни безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть понять и тотчас же он настанет во всей красоте своей, обнимемся мы и заплачем..." Хотел я и еще продолжать, да не смог, дух даже у меня захватило, сладостно, юно так, а в сердце такое счастье, какого и не ощущал никогда во всю жизнь. "Благоразумно всё это и благочестиво, -- говорит мне противник, -- и во всяком случае человек вы оригинальный". -- "Смейтесь, -- смеюсь и я ему, -- а потом сами похвалите". -- "Да я готов и теперь, говорит, похвалить, извольте, я протяну вам руку, потому, кажется, вы действительно искренний человек". -- "Нет, говорю, сейчас не надо, а потом, когда я лучше сделаюсь и уважение ваше заслужу, тогда протяните, -- хорошо сделаете". Воротились мы домой, секундант мой всю-то дорогу бранится, а я-то его целую. Тотчас все товарищи прослышали, собрались меня судить в тот же день: "мундир, дескать, замарал, пусть в отставку подает". Явились и защитники: "выстрел всё же, говорят, он выдержал". -- "Да, но побоялся других выстрелов и попросил на барьере прощения". -- "А кабы побоялся выстрелов, возражают защитники, так из своего бы пистолета сначала выстрелил, прежде чем прощения просить, а он в лес его еще заряженный бросил, нет, тут что-то другое вышло, оригинальное". Слушаю я, весело мне на них глядя: "Любезнейшие мои, говорю я, друзья и товарищи, не беспокойтесь, чтоб я в отставку подал, потому что это я уже и сделал, я уже подал, сегодня же в канцелярии, утром, и когда получу отставку, тогда тотчас же в монастырь пойду, для того и в отставку подаю". Как только я это сказал, расхохотались все до единого: "Да ты б с самого начала уведомил, ну теперь всё и объясняется, монаха судить нельзя", смеются, не унимаются, да и не насмешливо вовсе, а ласково так смеются, весело, полюбили меня вдруг все, даже самые ярые обвинители, и потом весь-то этот месяц, пока отставка не вышла, точно на руках меня носят: "ах ты, монах", говорят. И всякий-то мне ласковое слово скажет, отговаривать начали, жалеть даже: "что ты над собой делаешь?" -- "Нет, говорят, он у нас храбрый, он выстрел выдержал и из своего пистолета выстрелить мог, а это ему сон накануне приснился, чтоб он в монахи пошел, вот он отчего". Точно то же почти произошло и в городском обществе. Прежде особенно-то и не примечали меня, а только принимали с радушием, а теперь вдруг все наперерыв узнали и стали звать к себе: сами смеются надо мной, а меня же любят. Замечу тут, что хотя о поединке нашем все вслух тогда говорили, но начальство это дело закрыло, ибо противник мой был генералу нашему близким родственником, а так как дело обошлось без крови, а как бы в шутку, да и я наконец в отставку подал, то и повернули действительно в шутку. И стал я тогда вслух и безбоязненно говорить, несмотря на их смех, потому что всё же был смех не злобный, а добрый. Происходили же все эти разговоры больше по вечерам в дамском обществе, женщины больше тогда полюбили меня слушать и мужчин заставляли. "Да как же это можно, чтоб я за всех виноват был, -- смеется мне всякий в глаза, -- ну разве я могу быть за вас, например, виноват?" -- "Да где, -- отвечаю им, -- вам это и познать, когда весь мир давно уже на другую дорогу вышел, и когда сущую ложь за правду считаем, да и от других такой же лжи требуем. Вот я раз в жизни взял да и поступил искренно, и что же, стал для всех вас точно юродивый: хоть и полюбили меня, а всё же надо мной, говорю, смеетесь". -- "Да как вас такого не любить?" смеется мне вслух хозяйка, а собрание у ней было многолюдное. Вдруг, смотрю, подымается из среды дам та самая молодая особа, из-за которой я тогда на поединок вызвал и которую столь недавно еще в невесты себе прочил, а я и не заметил, как она теперь на вечер приехала. Поднялась, подошла ко мне, протянула руку: "Позвольте мне, говорит, изъяснить вам, что я первая не смеюсь над вами, а напротив со слезами благодарю вас и уважение мое к вам заявляю за тогдашний поступок ваш". Подошел тут и муж ее а затем вдруг и все ко мне потянулись, чуть меня не целуют. Радостно мне так стало, но пуще всех заметил я вдруг тогда одного господина, человека уже пожилого, тоже ко мне подходившего, которого я хотя прежде и знал по имени, но никогда с ним знаком не был, и до сего вечера даже и слова с ним не сказал.

dotoshnij @ 2009-02-15T01:27:00

2009-02-14T22:38:00Z

Ура, сдала сессию. Думала будет просто и легко, приятно осознавать, что я переоценивала свои силы, значит есть к чему стремиться. Значит есть чего достигать, значит не все в жизни так легко, из того что так просто :) Есть культурнее, есть образованнее, есть умнее и есть доходчивее и главное для них все проще. Но это прекрасно! Это не тупик, это значит что нет предела, это значит что жизнь, как погоня за совершенством продолжается, значит надо больше рботать над собой.
Хотя все уже забыто и учеба и оценки и гонки, а есть причина вспомнить, не все пройдено и только все НАЧИНАЕТСЯ!
Ура! Это значит счастье, счастье быть с теми, для которых жизнь - как знание, так же ценно, как для тебя!

dotoshnij @ 2009-01-04T12:16:00

2009-01-04T10:03:36Z

"Если ты боишься проиграть, значит, ты уже проиграл"

Забавно, красиво, но неверно. Хотя, как вступление сделаю, подходит и пусть говорит о том, что у любого явления есть две стороны: красивая, но неверная и корявая, но что-то в ней есть : )

Ингвар Кампрадом как-то в одном из своих интервью озвучил золотое правило ИКЕА: относись к любой проблеме, как к новой возможности. Конечно, Ингвар ничего нового здесь не сказал, это правило давно известно акулам бизнеса и многим из нас, по различной деловой публицистике, но интересно сопоставить его еще с одним правилом из книги "Как быть крысой". Название не красочное, но книга интересная. Она развенчивает миф о корпоративном духе, о борьбе за успех компании и так далее. Все что нужно от человека в крупных корпорациях это любыми способами выжать из него как можно больше и за меньшие деньги. Как ни странно, самый эффективный способ, это убедить человека, что делаешь нужное, важное, полезное дело. Тогда создается миф не просто работы за прибыль, а именно осуществление какой-то важной и полезной миссии. Ни странно, что это одна из главных задач мощных корпораций и одно из золотых правил в менеджменте. Главное сформулировать миссию компании. Что интересно, в теории, например, учебник Котлера "Основы менеджмента", так и говорится, что НЕЛЬЗЯ миссией ставить получение прибыли. Дальше много красивых слов о целях и общности, но суть остается такой, что ради прибыли люди НЕ работают, так, как они могут работать ради идеи. Вот для этого и создаются всякие миссии и корпоративный дух, прикрываясь изящной мишурой красивых слов руководство корпораций эксплуатирует идею ради материи вовлекая в этот процесс массы людей.
Но вернусь к золотому правилу, отрывок из книги "Как быть крысой":
"Ничто так быстро не превращает компанию в боксерский ринг, как процесс изменений. Каждое организационное изменение приводит к реструктуризации власти. Это может быть объединение, расширение, новый метод работы, внедрение новых компьютеров, новых форм образования, новых методов ухода за пациентами. Но это означает, что вам придется делать иные вещи в ином контексте и при иных условиях. Изменение - это обязательный сдвиг в зависимостях людей и групп людей. Некоторые получают больше власти, другие - меньше"..."Изменения автоматически влекут за собой перераспределение власти."

Два правила вместе "проблемы + изменения" = успех, жизнь становится легче, не правда ли ;)

П.С. Да, долго меня здесь не было, вернусь к концу января.

dotoshnij @ 2008-10-06T00:58:00

2008-10-05T21:04:57Z

Прочитала книгу Роберта Л.Хайлбронера Философы от мира сего. Великие экономические мыслители: их жизнь, эпоха и идеи. Книга популярная и в рекламе, конечно, не нуждается. Однако все же скажу, что для начинающих изучать экономику, книга послужит очень хорошим началом. Читается легко, для метро отличный вариант.

Я недавно для себя определила свой журнал скорее как записную книжку. Чаще, я буду здесь помещать конспекты прочитанного или те моменты у автора, которые показались мне наиболее интересными или полезными, в качестве цитат, для дальнейшего использования.

С книгой Хайлбронера – это скорее конспект, который буду помещать по частям, по мере систематизации материала.

***

Существование нашего общества каждый день висит на волоске. Сегодня мы находимся в зависимости от бесчисленного множества опасностей: наши фермеры могут посеять недостаточно, чтобы собрать необходимый урожай; если машинистам вдруг взбредет в голову стать бухгалтерами, а бухгалтеры решат управлять поездами, если слишком немногие решат стать шахтерами, металлургами или кандидатами на соискание степени доктора технических наук – короче, если обществу не удастся выполнить любое их тысяч взаимосвязанных заданий, жизнь очень скоро скатится в неконтролируемый хаос. Угроза распада висит над нашим обществом каждый день – и виною тому не губительные силы природы, а людская непредсказуемость.

За многие столетия своей истории человечество открыло лишь три способа защиты от этой напасти:

- сохранность общества можно обеспечить, связав его существование с набором традиций, когда каждое следующее поколение решает разнообразные бытовые проблемы так же, как это делали их отцы, - так формируется преемственность;

- чтобы гарантировать выполнение всех необходимых заданий, общество может прибегнуть к авторитарному правлению, построению командного общества, их экономическое выживание обеспечивалось указами, спускавшимися сверху и наказаниями за их неисполнение;

В течение многих столетий человек решал проблему выживания одним из двух приведенных выше способов, и общество не нуждалось в экономистах для объяснения своей сущности. Ему нужны были теологи, политические мыслители, государственные деятели, философы, историки – но, как ни странно, не экономисты. Экономистам пришлось ждать до тех пор, пока не был изобретен третий способ борьбы за выживание.

- общество гарантирует непрерывность своего существования, позволяя каждому индивиду делать то, что ему кажется верным, - при условии, что он или она руководствуется главным и общим для всех правилом. Эта система получила название «рыночной», а правило было предательски простым: каждый должен поступать так, чтобы максимально увеличить свое богатство. Именно манящая выгода, а не традиции и приказы властителя заставляют большинство людей заниматься тем или иным делом при рыночной системе. Хотя каждый из них был абсолютно свободен в выборе пути, взаимодействие отдельных людей привело к выполнению обязательных для общества заданий.

Это парадоксальное решение проблемы выживания предопределило появление экономистов. Но когда жизнь идет не по традиции и не по команде, совершенно неочевидно, что общество, каждый член которого стремится лишь к собственной выгоде, будет успешно и вообще выживет. Стоило традициям и приказам утратить силу, как исчезла и гарантия, что общество решит все свои проблемы и выполнит все задания. Общество может избавиться от гнета тирана, но кто теперь будет указывать, как ему жить? Эту роль взяли на себя экономисты.

07.10.2008

Хорошая аналогия у Пола Хейне в "Экономическом образе мышления":

Представьте себе магистраль с четырехрядным движением в каждом направлении, на которую можно заехать и с которой можно свернуть только вправо. Почему же тогда не все водители остаются я в крайнем правом ряду? Почему некоторые из них стараются всю дорогу ехать но крайней левой полосе, хотя прекрасно знают, что, покидая эту автостраду, им все равно придется вернуться в правый ряд? Каждому, кто ездил по автостраде, ответ известен: на крайней правой полосе транспортный поток тормозится из-за медленного движения входящих и выходящих из него автомобилей, поэтому для тех, кто спешит, лучше поскорее уйти из правого ряда.

Какой же из остающихся рядов они выберут? Действий каждого отдельного водителя мы, конечно, предсказать не можем, но точно знаем, что по трем оставшимся полосам они распределятся более или менее равномерно. Но почему это произойдет? И как? Водители бдительно следят за выгодой, которую сулит им каждый ряд, и стараются переместиться оттуда, где движение медленное, туда, где оно быстрее. В результате скорость на медленных рядах повышается, а на быстрых -- снижается до тех пор, пока всюду не станет одинаковой, или, говоря более точно, пока ни один водитель не сможет разглядеть наличия для себя выгоды от перемещения с одной полосы на другую.

Весь этот процесс идет быстро и непрерывно, чем если бы кто-то при въезде на автостраду выдавал билеты, предписывающие автомобилям занимать определенный ряд или водители по традиции оставались в том ряду, по которому они изначально начали путь.

dotoshnij @ 2008-09-14T20:10:00

2008-09-14T16:13:53Z

Каждый человек стоит столько, сколько стоит то, о чем о хлопочет.
Марк Аврелий

Никому не рассказывайте своих снов.
Вдруг к власти прийдут фрейдисты.
Станислав Ежи Лец

Быть может, прежде губ родился шерот,
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.
Осип Мендельштам

Если бы геометрические аксиомы затрагивали интересы людей, то они бы опровергались.
Готфрид Лейбниц

dotoshnij @ 2008-09-11T00:19:00

2008-09-10T20:35:34Z

Вопросы, требующие рассмотрения:

1. Что есть долг.
2. Что есть совесть.

Долг - это нравственные обязанности человека, выполняемые из побуждений совести?
Совесть это орган человека, который на основании представления о дОлжном (что такое хорошо и что такое плохо, о добре и зле) критически оценивает его поведение и подает сигналы об отклонениях. "Совесть гложет".

Вопрос 1:
"совесть это орган человека" - откуда это достоверно известно?
Вопрос 2:
Откуда берется ответственность за выполнение догла? Почему это обязательно, откуда это следствие?

Еще: "Итак, в первую очередь настоящее желание относится к себе лично. Никакого «мира во всем мире». Только пусть я буду жив и здоров. «Истинные желания относятся лично к себе, и переживаются радостно». этому противоречит "Изначально у человека есть инстинкт создать семью, родить детей, вести хозяйство и прочее и прочее "первобытное". Указать источники данного утверждения, продумать и проработать.

11.01.2009 - два человека любят друг друга, если один из них изменил, обманул другого, то по какой причине он расскажет другому об этом (из-за чувства долга побуждаемый совестью)?

По Осипову А.И.

2008-09-10T19:56:28Z

Значит так, надо доказать, что Бог есть…
При такой постановке вопроса, сначала, нужно выяснить, а зачем вообще искать ответ на этот вопрос, есть Бог, нет Бога, какая разница? Это вопрос в приоритетах, христианство говорит о том, что есть жизнь после смерти, предлагая ее; атеизм, что вот этот маленький промежуток (называемый жизнью) это и есть все, конец, дальше ничего, крышка гроба. Понятно, что каждый здравомыслящий человек имея такую перспективу, должен проверить, а действительно ли дальше все, действительно ли крышка гроба? Естественно проверять он будет, если не считает представленную альтернативу абсолютной чушью.
Первым делом подумаем, настолько ли это чушь? Один американский исследователь, биолог Хобринк, привел такой пример: что вероятность того, что одна живая клетка возникнет сама собой, как если бы обезьяна 400 раз без единой ошибки перепечатала Библию, т.е вероятность примерно равна 10 в -256 степени. Физики, говоря об антропном принципе, отмечают разумное, идеальное устройство мира, так как если бы произошло мельчайшее изменение элементарной частицы, то вселенной не существовало бы. Я думаю, что эти доводы должны навести на мысль, о возможности существования некоего Великого Разума и тогда существование Бога, уже не кажется такой уж чушью.
Далее. А что вообще значит доказать? Мы ведь ведем речь не о математики, которая имеет дело с идеальными объектами. А с реальной жизнью. Доказать, значит убедить в реальном существовании кого-то. Как доказать, что существует кто-то? Например, жираф по законам науки существовать не может, шея длинная – гипертония будет настолько сильная, что все сосуды полопаются. Далее, у жирафа маленькая голова и нет зубов, в Африке, при такой борьбе за существование, ему давно бы уже шею перегрызли. Значит, нет жирафа и быть не может. А я вот люди были в зоопарке и видели. Значит, что значит доказать? Либо поверить тем, кто видел, если этот человек, люди заслуживают доверия. Вам это не подходит, вам нужен реальный способ, чтобы самому.
Итак, еще раз, для того, чтобы доказать, нужно: 1) представить верных свидетелей, очевидцев, 2) указать реальный путь, проверить самому (либо поверить, что есть жираф, либо съездить в зоопарк, в Африку).

Что предлагает христианство:
1) Бесчисленное кол-во людей. Миллионы отдали свою жизнь за эту Истину, за реальное убеждение о существовании Бога, они видели Бога, конечно не в обычном смысле, а они пережили Бога, они знали какое благо есть Бог. Конечно, мученики есть везде, и за абсурдные идеи люди погибают, НО сколько и за какой период. За Бога умирали миллионами и в римских катакомбах и во время нашей революции и как погибали? В муках страшных, если попадется – почитайте, как мог человек такое вынести, наверное не за абстрактные убеждения. А могли отречься, могли ТОЛЬКО сказать «Бога нет, я отрекаюсь», все – отпустили и на доске почета бы еще повесили, но не отрекались. Но, кто они, эти люди? Церковь называет их Святыми. Это такие люди, которые даже в мыслях боялись допустить всякую ложь, лукавство, лицемерие. Тем более в словах! Это они говорили. Что пережили Бога, что они знают – Бог есть. Да, я им верю.

2) Но этого недостаточно, как же так: просто поверить. Надо проверить. Православие предлагает тщательно разработанный, тщательно проверенный, по полочкам разложенный, по шагам расписанный Путь. Для человека ЖЕЛАЮЩЕГО убедиться в существовании Бога. Хочешь сам, вот тебе Путь, как нужно жить и измениться самому, для того чтобы убедиться что Бог есть, для того, чтобы увидеть Бога. «Блаженные чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Нравственное, духовное изменение человека, преображение человека, только в котором состоянии и можно увидеть Бога.
Есть факты и есть путь проверки, можно идти вперед и проверять.
А что предлагает атеизм?

dotoshnij @ 2008-08-06T17:55:00

2008-08-06T14:03:29Z

Иван Бунин

Одиночество

И ветер, и дождик, и мгла
Над холодной пустыней воды.
Здесь жизнь до весны умерла,
До весны опустели сады.
Я на даче один. Мне темно
За мольбертом, и дует в окно.

Вчера ты была у меня,
Но тебе уж тоскливо со мной.
Под вечер ненастного дня
Ты мне стала казаться женой...
Что ж, прощай! Как-нибудь до весны
Проживу и один — без жены...

Сегодня идут без конца
Те же тучи — гряда за грядой.
Твой след под дождем у крыльца
Расплылся, налился водой.
И мне больно глядеть одному
В предвечернюю серую тьму.

Мне крикнуть хотелось вослед:
«Воротись, я сроднился с тобой!»
Но для женщины прошлого нет:
Разлюбила — и стал ей чужой.
Что ж! Камин затоплю, буду пить...
Хорошо бы собаку купить.

Dotoshnij: Видимо чисто мужская фраза или в ней кроется смысл пока для меня непонятный - "но для женщины прошлого нет: Разлюбила и стал ей чужой". Женщины никогда не забывают тех, кого любили. Можно сказать, что для женщины, каждый мужчина - это эпоха.

Часть 2

2008-08-05T20:02:59Z

5 мая.

------

Сообщение с Киевом будто бы совершенно прервано, так как мужики, тысячами идущие за лозунгами Григорьева, на десятки верст разрушают железную дорогу.

Плохо верю в их "идейность". Вероятно, впоследствии это будет рассматриваться как "борьба народа с большевиками" и ставиться на один уровень с добровольчеством. Ужасно. Конечно, коммунизм, социализм для мужиков, как для коровы седло, приводит их в бешенство. А все-таки дело заключается больше всего в "воровском шатании", столь излюбленном Русью с незапамятных времен, в охоте к разбойничьей вольной жизни, которой снова охвачены теперь сотни тысяч отбившихся, отвыкших от дому, от работы и всячески развращенных людей. Чуть не десять лет тому назад поставил я эпиграфом к своим рассказам о народе, об его душе слова Ив. Аксакова: "Не прошла еще древняя Русь!" Правильно поставил. Ключевский отмечает чрезвычайную "повторяемость" русской истории. К великому несчастию, на эту "повторяемость" никто и ухом не вел. "Освободительное движение" творилось с легкомыслием изумительным, с непременным, обязательным оптимизмом, коему оттенки полагались разные: для "борцов" и реалистической народнической литературы один, для прочих -- другой, с некоей мистикой. И все "надевали лавровые венки на вшивые головы", по выражению Достоевского. И тысячу раз прав был Герцен:

"Мы глубоко распались с существующим... Мы блажим, не хотим знать действительности, мы постоянно раздражаем себя мечтами... Мы терпим наказание людей, выходящих из современности страны... Беда наша в расторжении жизни теоретической и практической..."

Впрочем, многим было (и есть) просто невыгодно не распадаться с существующим. И "молодежь" и "вшивые головы" нужны были, как пушечное мясо. Кадили молодежи, благо она горяча, кадили мужику, благо он темен и "шаток". Разве многие не знали, что революция есть только кровавая игра в перемену местами, всегда кончающаяся только тем, что народ, даже если ему и удалось некоторое время посидеть, попировать и побушевать на господском месте, всегда в конце концов попадает из огня да в полымя? Главарями наиболее умными и хитрыми вполне сознательно приготовлена была издевательская вывеска: "Свобода, братство, равенство, социализм, коммунизм!" И вывеска эта еще долго будет висеть -- пока совсем крепко не усядутся они на шею народа. Конечно, тысячи мальчиков и девочек кричали довольно простодушно:

За народ, народ, народ,

За святой девиз вперед!

Конечно, большинство выводило басами довольно бессмысленно:

И утес великан

Все, что думал Степан,

Все тому смельчаку перескажет...

"Ведь что ж было?-- говорит Достоевский.-- Была самая невинная, милая либеральная болтовня... Нас пленял не социализм, а чувствительная сторона социализма..." Но ведь было и подполье, а в этом подполье кое-кто отлично знал, к чему именно он направляет свои стопы, и некоторые, весьма для него удобные, свойства русского народа. И Степану цену знал.

"Среди духовной тьмы молодого, неуравновешенного народа, как всюду недовольного, особенно легко возникали смуты, колебания, шаткость... И вот они опять возникли в огромном размере... Дух материальности, неосмысленной воли, грубого своекорыстия повеял гибелью на Русь... У добрых отнялись руки, у злых развязались на всякое зло... Толпы отверженников, подонков общества потянулись на опустошение своего же дома под знаменами разноплеменных вожаков, самозванцев, лжецарей, атаманов из вырожденцев, преступников, честолюбцев..."

Это -- из Соловьева, о Смутном времени. А вот из Костомарова, о Стеньке Разине:

"Народ пошел за Стенькой обманываемый, разжигаемый, многого не понимая толком... Были посулы, привады, а уж возле них всегда капкан... Поднялись все азиатцы, все язычество, зыряне, мордва, чуваши, черемисы, башкиры, которые бунтовались и резались, сами не зная за что... Шли "прелестные письма" Стеньки -- "иду на бояр, приказных и всякую власть, учиню равенство...". Дозволен был полный грабеж... Стенька, его присные, его воинство были пьяны от вина и крови... возненавидели законы, общество, религию, все, что стесняло личные побуждения... дышали местью и завистью... составились из беглых воров, лентяев... Всей этой сволочи и черни Стенька обещал во всем полную волю, а на деле забрал в кабалу, в полное рабство, малейшее ослушание наказывал смертью истязательной, всех величал братьями, а все падали ниц перед ним..."

Не верится, чтобы Ленины не знали и не учитывали всего этого!

7 июня.

------

Одно из древнейших дикарских верований:

"Блеск звезды, в которую переходит наша душа после смерти, состоит из блеска глаз съеденных нами людей..."

Теперь это звучит не так уж архаично.

"Мечом, своим будешь жить ты, Исав!"

Так живем и до сих пор. Разница только в том, что современный Исав совершенный подлец перед прежним.

И еще одна библейская строка:

"Честь унизится, а низость возрастет... В дом разврата превратятся общественные сборища... И лицо поколения будет собачье..."

И еще одна, всем известная:

"Вкусите -- и станете как боги..."

Не раз вкушали -- и все напрасно.

"Попытка французов восстановить священные права людей и завоевать свободу обнаружила полное человеческое бессилие... Что мы увидели? Грубые анархические инстинкты, которые, освобождаясь, ломают все социальные связи к животному самоудовлетворению... Но явится какой-нибудь могучий человек, который укротит анархию и твердо зажмет в своем кулаке бразды правления!"

Удивительней всего то, что эти слова,-- столь оправдавшиеся на Наполеоне,-- принадлежат певцу "Колокола".

А сам Наполеон сказал:

"Что сделало революцию? Честолюбие. Что положило ей конец? Тоже честолюбие. И каким прекрасным предлогом дурачить толпу была для нас всех свобода!"

Часть 1

2008-08-05T20:01:58Z

«…Еще не настало время разбираться в русской революции

беспристрастно, объективно….» Это слышишь теперь поминутно.

Беспристрастно! Но настоящей беспристрастности все равно

никогда не будет. А главное: наша «беспристрастность» будет

ведь очень и очень дорога для будущего историка. Разве важна «страсть»

только «революционного народа»? А мы-то что ж, не люди, что ли»

Иван Бунин, Окаянные дни

Прочитала Окаянные дни (дневник автора, записанный в годы революции) Ивана Бунина. Не планировала читать, и, наверное, если бы выбор был хоть немного разнообразнее, то на такую книгу никогда бы не взглянула. Почему? Ну, хотя бы из-за выведенных цитат на обороте, к примеру: «…День и ночь живем в оргии смерти. И все во имя «светлого будущего», которое будто бы должно родиться именно из того дьявольского мрака. И образовался на земле целый легион специалистов, подрядчиков по устроению человеческого благополучия… «Это будет последний и решительный бой!» - вечная сказка про красного бычка». Режет? И у меня резало. Не такое у меня представление о нашем всем. Но других вариантов не было, кроме бульварных детективчиков, так что выбор пал на эту книгу.

Прямо скажу, начинала читать с глубоким предубеждением и какой-то обреченностью. Вот еще одна книга, в которой у разобиженного на жизнь писателя появилась возможность безопасно для себя лягнуть советскую власть, в эмиграции-то не страшно, только аплодировать будут… Но книга, к моему глубокому удивлению, оказалось совсем другой. Эта книга - это лицо революции с обратной стороны. Это не лозунги о светлой жизни, это хроника человеческих трагедий. Книга описывает тот хаос, то ожесточение и то развращение в людях, которая явила собой свобода, синоним которой в данном случае – вседозволенность. Эта книга и личная трагедия автора, который столкнулся с властью силы, которого это столкновение ужаснуло и потрясло. Да это эмоции, да, это надрыв, да, это субъективная правда автора, НО главное это бесценные искренние чувства с довольно четким восприятием действительности. Ведь Бунину, как писателю, сильно присущи такие черты, как наблюдательность, въедливость, изучение, анализ жизни и ее изменений, попытки докопаться до причин. Что он и делает в книге, выступаем и как писатель и как человек. В ней перемешаны анализ ситуации, попытки дать ответ на причины происходящего, с чисто эмоциональной, человеческой оценкой поступков конкретных людей. К тому же, это дополняет такая художественная сила автора, что невольно начинаешь воспринимать ту жизнь, уже как слово и букву автора, а не как разнообразную палитру мнений, жизней и судеб. Возможно я еще и поэтому не люблю произведения в таком духе: не люблю ограниченность, крайность позиции, мне все время кажется, что в такой позиции больше теории, чем практики. Но у Бунина это не так, у Бунина это твердая жизненная позиция - четкая, логически завершенная. Отсюда и такая категоричность: когда ты точно знаешь, что должно быть, как горько и больно осознавать, что все это смыл и перемолотил водоворот вседозволенности и власти силы, названный революцией. Бунин видел закат того идеала, в который он верил и которым он жил. Это и есть Окаянные дни Ивана Бунина.

Внизу приведены выдержки из текста, показавшиеся наиболее интересными. Есть над чем подумать.

Выделенный текст отмечен мною.

Да, да, «бьют и плакать не велят».

9 марта.

Нынче В. В. В.-- он в длинных сапогах, в поддевке на меху,-- все еще играет в "земгусара",-- понес опять то, что уже совершенно осточертело читать и слушать:

-- Россию погубила косная, своекорыстная власть, не считавшаяся с народными желаниями, надеждами, чаяниями... Революция в силу этого была неизбежна...

Я ответил:

-- Не народ начал революцию, а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем мы были недовольны. Я не о революции с вами говорю,-- пусть она неизбежна, прекрасна, все, что угодно. Но не врите на народ -- ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитовых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны, как летошний снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к черту и временное правительство, и учредительное собрание, и "все, за что гибли поколения лучших русских людей", как вы выражаетесь, и ваше "до победного конца".

13 апреля.

Вчера долго сидел у нас поэт Волошин. Нарвался он с предложением своих услуг ("по украшению города к первому мая") ужасно. Я его предупреждал: не бегайте к ним, это не только низко, но и глупо, они ведь отлично знают, кто вы были еще вчера. Нес в ответ чепуху: "Искусство вне времени, вне политики, я буду участвовать в украшении только как поэт и как художник". В украшении чего? Виселицы, да еще и собственной? Все-таки побежал. А на другой день в "Известиях": "К нам лез Волошин, всякая сволочь спешит теперь примазаться к нам..." Теперь Волошин хочет писать "письмо в редакцию", полное благородного негодования. Еще глупей.

20 апреля.

------

Бешенство слухов: Петроград взят генералом Гурко, Колчак под Москвой, немцы вот-вот будут в Одессе...

Какая у всех свирепая жажда их погибели! Нет той самой страшной библейской казни, которой мы не желали бы им. Если б в город ворвался хоть сам дьявол и буквально по горло ходил в их крови, половина Одессы рыдала бы от восторга.

Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел, как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу. Ни единая душа не может не солгать, не может не прибавить и своей лжи, своего искажения к заведомо лживому слуху. И все это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред, весь день все-таки жадно веришь ему и заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели. И каждый день это самоодурманивание достигает особой силы к вечеру,-- такой силы, что ложишься спать точно эфиром опоенный, почти с полной верой, что ночью непременно что-нибудь случится, и так неистово, так крепко крестишься, молишься так напряженно, до боли во всем теле, что кажется, не может не помочь Бог, чудо, силы небесные. Засыпаешь, изнуренный от того невероятного напряжения, с которым просишь об их погибели, и за тысячу верст, в ночь, в темноту, в неизвестность шлешь всю свою душу к родным и близким, свой страх за них, свою любовь к ним, свою муку, да сохранит и спасет их Господь,-- и вдруг вскакиваешь среди ночи с бешено заколотившимся сердцем: где-то трах-трах-трах, иногда где-то совсем близко, точно каменный град по крышам,-- вот оно, что-то таки случилось, кто-то, может быть, напал на город -- и конец, крах этой проклятой жизни! А наутро опять отрезвление, тяжкое похмелье, кинулся к газетам,-- нет, ничего не случилось, все тот же наглый и твердый крик, все новые "победы". Светит солнце, идут люди, стоят у лавок очереди... и опять тупость, безнадежность, опять впереди пустой долгий день, да нет, не день, а дни, пустые, долгие, ни на что не нужные! Зачем жить, для чего? Зачем делать что-нибудь? В этом мире, в их мире, в мире поголовного хама и зверя, мне ничего не нужно...

"У нас совсем особая психика, о которой будут потом сто лет писать". Да мне-то какое утешение от этого? Что мне до того времени, когда от нас даже праху не останется? "Этим записям цены не будет". А не все ли равно? Будет жить и через сто лет все такая же человеческая тварь,-- теперь-то я уж знаю ей цену!

------

Как мы врали друг другу, что наши "чудо-богатыри" -- лучшие в мире патриоты, храбрейшие в бою, нежнейшие с побежденным врагом!

-- Значит, ничего этого не было?

Нет, было. Но у кого? Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом -- Чудь, Меря. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, "шаткость", как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: "Из нас, как из древа,-- и дубина, и икона",-- в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев. Если бы я эту "икону", эту Русь не любил, не видал, из-за чего же бы я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так беспрерывно, так люто? А ведь говорили, что я только ненавижу. И кто же? Те, которым, в сущности, было совершенно наплевать на народ,-- если только он не был поводом для проявления их прекрасных чувств,-- и которого они не только не знали и не желали знать, но даже просто не замечали, как не замечали лиц извозчиков, на которых ездили в какое-нибудь Вольно-Экономическое общество. Мне Скабичевский признался однажды:

-- Я никогда в жизни не видал, как растет рожь. То есть, может, и видел, да не обратил внимания.

А мужика, как отдельного человека, он видел? Он знал только "народ", "человечество". Даже знаменитая "помощь голодающим" происходила у нас как-то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под него лишний подкоп. Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была.

То же и во время войны. Было, в сущности, все то же жесточайшее равнодушие к народу. "Солдатики" были объектом забавы. И как сюсюкали над ними в лазаретах, как ублажали их конфетами, булками и даже балетными танцами! И сами солдатики тоже комедничали, прикидывались страшно благодарными, кроткими, страдающими покорно: "Что ж, сестрица, все Божья воля!" -- и во всем поддакивали и сестрицам, и барыням с конфетами, и репортерам, врали, что они в восторге от танцев Гельцер (насмотревшись на которую однажды один солдатик на мой вопрос, что это такое по его мнению, ответил: "Да черт... Чертом представляется, козлекает...")

Страшно равнодушны были к народу во время войны, преступно врали об его патриотическом подъеме, даже тогда, когда уже и младенец не мог не видеть, что народу война осточертела. Откуда это равнодушие? Между прочим, и от ужасно присущей нам беспечности, легкомысленности, непривычки и нежелания быть серьезными в самые серьезные моменты. Подумать только, до чего беспечно, спустя рукава, даже празднично отнеслась вся Россия к началу революции, к величайшему во всей ее истории событию, случившемуся во время величайшей в мире войны!

Да, уж чересчур привольно, с деревенской вольготностью, жили мы все (в том числе и мужики), жили как бы в богатейшей усадьбе, где даже и тот, кто был обделен, у кого были лапти разбиты, лежал, задеря эти лапти, с полной беспечностью, благо потребности были дикарски ограничены.

"Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь". Да и делали мы тоже только кое-что, что придется, иногда очень горячо и очень талантливо, а все-таки по большей части как Бог на душу положит -- один Петербург подтягивал. Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать. И вот:

-- Ах, я задыхаюсь среди этой Николаевщины, не могу быть чиновником, сидеть рядом с Акакием Акакиевичем,-- карету мне, карету!

Отсюда Герцены, Чацкие. Но отсюда же и Николка Серый из моей "Деревни",-- сидит на лавке в темной, холодной избе и ждет, когда подпадет какая-то "настоящая" работа,-- сидит, ждет и томится. Какая это старая русская болезнь, это томление, эта скука, эта разбалованность -- вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко!

Это род нервной болезни, а вовсе не знаменитые "запросы", будто бы происходящие от наших "глубин".

"Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного".

Это признание Герцена.

Вспоминаются и другие замечательные его строки:

"Нами человечество протрезвляется, мы его похмелье... Мы канонизировали человечество... канонизировали революцию... Нашим разочарованием, нашим страданием мы избавляем от скорбей следующие поколения..."

Нет, отрезвление еще далеко.

21 апреля.

------

Давеча прочитал про этот расстрел двадцати шести как-то тупо.

Сейчас в каком-то столбняке. Да, двадцать шесть, и ведь не когда-нибудь, а вчера, у нас, возле меня. Как забыть, как это простить русскому народу? А все простится, все забудется. Впрочем, и я -- только стараюсь ужасаться, а по-настоящему не могу, настоящей восприимчивости все-таки не хватает. В этом и весь адский секрет большевиков -- убить восприимчивость. Люди живут мерой, отмерена им и восприимчивость, воображение,-- перешагни же меру. Это -- как цены на хлеб, на говядину. "Что? Три целковых фунт?!" А назначь тысячу -- и конец изумлению, крику, столбняк, бесчувственность. "Как? Семь повешенных?!" -- "Нет, милый, не семь, а семьсот!" -- И уж тут непременно столбняк -- семерых-то висящих еще можно представить себе, а попробуй-ка семьсот, даже семьдесят!

22 апреля.

------

"Революция -- стихия..."

Землетрясение, чума, холера тоже стихии. Однако никто не прославляет их, никто не канонизирует, с ними борются. А революцию всегда "углубляют".

"Народ, давший Пушкина, Толстого".

А белые не народ.

"Салтычиха, крепостники, зубры..." Какая вековая низость -- шулерничать этой Салтычихой, самой обыкновенной сумасшедшей. А декабристы, а знаменитый московский университет тридцатых и сороковых годов, завоеватели и колонизаторы Кавказа, все эти западники и славянофилы, деятели "эпохи великих реформ", "кающийся дворянин", первые народовольцы. Государственная Дума? А редакторы знаменитых журналов? А весь цвет русской литературы? А ее герои? Ни одна страна в мире не дала такого дворянства.

"Разложение белых..."

Какая чудовищная дерзость говорить это после того небывалого в мире "разложения", которое явил "красный" народ.

Впрочем, многое и от глупости. Толстой говорил, что девять десятых дурных человеческих поступков объясняются исключительно глупостью.

-- В моей молодости,-- рассказывал он,-- был у нас приятель, бедный человек, вдруг купивший однажды на последние гроши заводную металлическую канарейку. Мы голову сломали, ища объяснение этому нелепому поступку, пока не вспомнили, что приятель наш просто ужасно глуп.

24 апреля.

------

Подумать только: надо еще объяснять то тому, то другому, почему именно не пойду я служить в какой-нибудь Пролеткульт! Надо еще доказывать, что нельзя сидеть рядом с чрезвычайкой, где чуть не каждый час кому-нибудь проламывают голову, и просвещать насчет "последних достижений в инструментовке стиха" какую-нибудь хряпу с мокрыми от пота руками! Да порази ее проказа до семьдесят седьмого колена, если она даже и "антерисуется" стихами!

Вообще, теперь самое страшное, самое ужасное и позорное даже не сами ужасы и позоры, а то, что надо разъяснять их, спорить о том, хороши они или дурны. Это ли не крайний ужас, что я должен доказывать, например, то, что лучше тысячу раз околеть с голоду, чем обучать эту хряпу ямбам и хореям, дабы она могла воспевать, как ее сотоварищи грабят, бьют, насилуют, пакостят в церквах, вырезывают ремни из офицерских спин, венчают с кобылами священников!

------

Кончил воспоминания Булгакова. Толстой говорил ему:

-- Курсистки, читающие Горького и Андреева, искренно верят, что не могут постигнуть их глубины... Прочел пролог к "Анатэме" -- полная бессмыслица... Что у них у всех в головах, у всех этих Брюсовых, Белых?

Чехов тоже не понимал, что. На людях говорил, что "чудесно", а дома хохотал: "Ах, такие сякие! Их бы в арестантские роты отдать!" И про Андреева: "Прочитаю две страницы,-- надо два часа гулять на свежем воздухе!"

Толстой говорил:

-- Теперь успех в литературе достигается только глупостью и наглостью.

Он забыл помощь критиков.

Кто они, эти критики?

На врачебный консилиум зовут врачей, на юридическую консультацию -- юристов, железнодорожный мост оценивают инженеры, дом -- архитекторы, а вот художество всякий, кто хочет, люди, часто совершенно противоположные по натуре всякому художеству. И слушают только их. А отзыв Толстых в грош не ставится,-- отзыв как раз тех, которые прежде всего обладают огромным критическим чутьем, ибо написание каждого слова в "Войне и мире" есть в то же самое время и строжайшее взвешивание, тончайшая оценка каждого слова.

Когда совсем падаешь духом от полной безнадежности, ловишь себя на сокровенной мечте, что все-таки настанет же когда-нибудь день отмщения и общего, всечеловеческого проклятия теперешним дням. Нельзя быть без этой надежды. Да, но во что можно верить теперь, когда раскрылась такая несказанно страшная правда о человеке?

Все будет забыто и даже прославлено! И прежде всего литература поможет, которая что угодно исказит, как это сделало, например, с французской революцией то вреднейшее на земле племя, что называется поэтами, в котором на одного истинного святого всегда приходится десять тысяч пустосвятов, выродков и шарлатанов.

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Да, мы надо всем, даже и над тем несказанным, что творится сейчас, мудрим, философствуем. Все-то у нас не веревка, а "вервие", как у того крыловского мудреца, что полетел в яму, но и в яме продолжал свою элоквенцию. Ведь вот и до сих пор спорим, например, о Блоке: впрямь его ярыги, убившие уличную девку, суть апостолы или все-таки не совсем? Михрютка, дробящий дубиной венецианское зеркало, у нас непременно гунн, скиф, и мы вполне утешаемся, налепив на него этот ярлык.

Вообще, литературный подход к жизни просто отравил нас. Что, например, сделали мы с той громадной и разнообразнейшей жизнью, которой жила Россия последнее столетие? Разбили, разделили ее на десятилетия -- двадцатые, тридцатые, сороковые, шестидесятые годы -- и каждое десятилетие определили его литературным героем: Чацкий, Онегин, Печорин, Базаров... Это ли не курам на смех, особенно ежели вспомнить, что героям этим было одному "осьмнадцать" лет, другому девятнадцать, третьему самому старшему двадцать!

------

Газеты зовут в поход на Европу. Вспомнилось: осень 14 года, собрание московских интеллигентов в Юридическом Обществе. Горький, зеленея от волнения, говорил речь:

-- Я боюсь русской победы, того, что дикая Россия навалится стомиллионным брюхом на Европу!

Теперь это брюхо большевицкое, и он уже не боится.

Рядом с этим есть в газетах и "предупреждение". "В связи с полным истощением топлива электричества скоро не будет". Итак, в один месяц все обработали: ни фабрик, ни железных дорог, ни трамваев, ни воды, ни хлеба, ни одежды -- ничего!

Да, да -- "вот выйдут семь коров тощих и пожрут семь тучных, но сами от того не станут тучнее".

Сейчас (одиннадцатый час, ночь) открыл окно, выглянул на улицу: луна низко, за домами, нигде ни души и так тихо, что слышно, как где-то на мостовой грызет кость собака,-- и откуда только могла она взять эту кость? Вот дожили, -- даже кости дивишься!

Перечитываю "Обрыв". Длинно, но как умно, крепко. Все-таки делаю усилие, чтобы читать -- так противны теперь эти Марки Волоховы. Сколько хамов пошло от этого Марка! "Что же это вы залезли в чужой сад и едите чужие яблоки?" -- "А что это значит: чужой, чужие? И почему мне не есть, если хочется?" Марк истинно гениальное создание, и вот оно, изумительное дело художников: так чудесно схватывает, концентрирует и воплощает человек типическое, рассеянное в воздухе, что во сто крат усиливает его существование и влияние -- и часто совершенно наперекор своей задаче. Хотел высмеять пережиток рыцарства -- и сделал Дон Кихота, и уже не от жизни, а от этого несуществующего Дон Кихота начинают рождаться сотни живых Дон-Кихотов. Хотел казнить марковщину -- и наплодил тысячи Марков, которые плодились уже не от жизни, а от книги.-- Вообще, как отделить реальное от того, что дает книга, театр, кинематограф? Очень многие живые участвовали в моей жизни и воздействовали на меня, вероятно, гораздо менее, чем герои Шекспира, Толстого. А в жизнь других входит Шерлок, в жизнь горничной -- те, которую она видела в автомобиле на экране.

dotoshnij @ 2008-05-29T14:46:00

2008-05-29T11:04:55Z

Разговор о сущностном различии между выборами и Собором.
Выборы были охарактеризованы следующим образом:
"критерий выборов, грубо говоря, группа выбирала из группы"
Собор:
"А Собор собирался для того, чтобы провести розыск и выяснить, кто является ЕДИНСТВЕННО законным наследником Престола. Ну и конечно, решал много второстепенных, но тем не менее очень важных задач - в частности информационную."

Ко второму утверждению применим критерий первого.

Соответственно первый критерий не может служить сущностной характеристикой выборов.

Сущностная ;же характеристика Собора сводится к следующему утверждению:
"Без Писания никакого Собора быть не может."

П.С. либо необходимо дать более детальную характерристику понятиям "выбор" и "провести розыск". Чем они отличаются.

Детальная характеристика, пояснение собеседника:
"1. Вы с друзьями собрались и решаете, как провести выходные.
2. Группа инженеров собралась и решает, какой длины должны быть сваи для того, чтобы они в заданных геологических условиях могли выдержать определенную нагрузку.
В первом случае решение зависит исключительно от воли, намерений, личных пристрастий собравшихся. Это выбор.
Во втором случае собравшиеся решают задачу, у которой заведомо есть лишь одно правильное решение, не зависящее от воли, намерений и пристрастий собравшихся. Они производят поиск правильного решения, а не выбирают.

Dotoshnij: действительно ясно и просто.
В который раз убеждаюсь в полезности и необходимотси аналогий для понимания отстраненных от обычной жизни процессов."

Образование царской власти в Мидии. Интерпритация Геродота. История.

2008-05-27T08:39:44Z

Жил в Мидии мудрый человек по имени Деиок, сын Фраорта. Этот-то Деиок страстно желал стать царем и сумел выполнить это свое желание вот как: мидяне жили тогда по деревням, и Деиок в своем [родном] селении уже и раньше пользовался уважением, а теперь старался еще усерднее соблюдать справедливость, отправляя правосудие. И так он поступал в то время, когда во всей Мидии царило великое беззаконие, хотя и знал, что кривда правде – всегда враг. Видя такие его качества, односельчане выбрали его судьей. И именно потому-то Деиок и был честным и праведным судьей, что стремился к царской власти. Этим он и заслужил у односельчан изрядную похвалу, и даже жители других селений (прежде ставшие жертвой несправедливости), прослышав, что Деиок – единственно праведный судья, с радостью приходили к нему для разбора своих тяжб, пока в конце концов не стали доверяться только ему одному.

Между тем [число] приходящих к Деиоку людей все увеличивалось, так как люди слышали, что он выносил справедливые приговоры. Тогда-то Деиок решил, что [теперь] все в его руках и отказался восседать [на судейском кресле], на котором он прежде судил народ. Он заявил, что вообще больше не будет творить суд, так как ему не выгодно, пренебрегая собственными делами, по целым дням разбирать чужие тяжбы. Между тем грабежи и беззакония в селениях пошли еще сильнее прежнего. Тогда мидяне собрались в одном месте для совещания о положении дел. При этом, как я думаю, приверженцы Деиока говорили примерно вот как: “Не можем мы больше жить так, как [живем] ныне! Давайте изберем себе царя. Тогда в земле нашей воцарятся закон и порядок, и сами мы сможем вернуться к обычным делам, и беззаконие не заставит нас покинуть родину”. Такими речами в общем они убедили друг друга и решили избрать царя.

Когда затем начали совещаться, кого же выбрать царем, то все стали настоятельно восхвалять и предлагать Деиока, пока наконец единодушно не избрали его на царство. Тогда Деиок повелел построить дворец, подобающий его царскому достоинству, и дать ему телохранителей. Мидяне же повиновались и воздвигли на указанном им самим месте большой и неприступный дворец [замок] и позволили набирать телохранителей по всей Мидии. По воцарении Деиок заставил мидян построить один [новый] город и защищать его; остальные же города покинуть на произвол судьбы. Мидяне исполнили и это его повеление, и Деиок воздвиг большой укрепленный город – нынешние Акбатаны, в котором одна стена кольцом охватывала другую. Крепостные стены были построены так, что одно кольцо [стен] выдавалось над другим только на высоту бастиона. Местоположение города на холме благоприятствовало такому устройству [стен], однако местность была еще немного изменена искусственно. Всех колец стен было семь; внутри последнего кольца находятся царский дворец и сокровищница. Длина наибольшего кольца стен почти такая же, что и у кольцевой стены Афин. Бастионы первого кольца стен белые, второго – черные, третьего – желто-красные, четвертого – темно-синие, пятого – сандаракового цвета⁸¹. Таким образом, бастионы всех этих пяти колец пестро окрашены. Что же до двух последних колец, то бастионы одного были посеребренные, а другого – позолоченные.

Такие-то стены воздвиг Деиок вокруг своего дворца. Прочему же народу он повелел поселиться около стен. По окончании строительства [дворца] Деиок первым делом ввел вот какой порядок [дворцового церемониала]: никто не должен иметь непосредственного доступа к царю, но по всем делам сноситься с ним через слуг [вестников], лицезреть же самого царя [не дозволяется] никому. Кроме того, для всех без исключения считалось непристойным смеяться или плевать в присутствии царя. Таким величием Деиок окружил себя, чтобы оградиться от сверстников и друзей юности, происходивших из знатных семейств и не уступавших ему в доблести. Не видя его, они не будут завидовать или посягать на его жизнь, но, как он думал, будут считать его высшим существом.

Когда Деиок установил такие порядки и упрочил свою царскую власть, то строго соблюдал законность. Жалобы подавались царю в письменном виде. Он рассматривал их и отсылал обратно. Так поступал он с жалобами; в других же случаях царь завел вот какой порядок. Слыша о каком-нибудь преступлении, Деиок призывал к себе виновников и наказывал по заслугам. По всей стране были у него соглядатаи и наушники.

Так-то Деиок объединил мидийский народ и царствовал над всей Мидией.

Dotoshnij:
На что стоит обратить внимание. В тексте употребляется главное качество, характеризующее царя - справедливость, праведный судья, т.е. защитник правды. Такая характеристика никогда не будет применима к верховной власти, как аристократия или демократия, так как решение принимается коллегиально, что уже предполагает «принижение» решения, за счет достижения устраивающего всех результата.

Более четко о власти

2008-05-19T07:24:07Z

Возникновение человека и его жизнедеятельности ставит естественным следствием человеческое общения и соответственно возникновение общественных связей, кооперации, взаимодействия. При столкновениях интересов, укрупнении, разрастании связей у различных социальных групп возникает потребность в организации порядка между собой для лучшего взаимодействия и нормализации жизни. Т.е. необходима некая над личностная, над групповая сила для организации порядка между социальными группами.
Т.е. в соответствии с полит.наукой:
необходимость государственной власти обусловлена сущностью человеческого общения, предполагающего подчинение всех участников общения единой воле с целью поддержания целостности и стабильности общества.

Далее. Виды государственной власти.
Еще Аристотель выделил три вида государственной власти и три ее искажения. Естественно: монархия, аристократия, демократия. Искажения тирания, олигархия и охлократия (у Аристотеля правда демократия считается отклонением, но это не суть).
Власть единоличная, власть некоторого влиятельного большинства и власть народа. И качественное разделение внутри каждого вида. Первые три вида - на благо общества, вторые три узурпаторских (искажений), на благо личности, какой-либо общественной группы и т.д.

Что тут важно для нас, то, что выбор какого-то определенного вида государственной власти союзом социальных групп, обусловлен их представлениями о дОлжном, справедливом, истинном, так как порядок может быть организован только на неком представлении о дОлжном, справедливом, истинном, осознаваемом этими социальными группами.
И вот искание такого общественного порядка сопровождается исканием власти, ему соответствующей.

dotoshnij @ 2008-05-04T21:20:00

2008-05-04T17:23:55Z

Из Нечволодова А.Д.
"Сказания о русской земле":

"Неприязненные действия между славянами и греками усиливались, особенно при греческом императоре Юстиниане Первом (славянине по происхождению), царствовавшем с 527 по 562 года.

Во время его правления, в 558 году, несметная сила разных славянских племен перешла Дунай; часть из них направилась по Греции, а другая прямо к Царьграду, и опасность для города была так велика, что для защиты его было поставлено не только войско, но и мещане, и окрестные крестьяне. Только хитростью удалось старому византийскому вождю Велизарию обойти предводителя славян Завергана, который получил за выкуп пленных огромную сумму денег и отошел к Дунаю.

После этого случая, чуть не окончившегося захватом Константинополя, Юстиниан все меры, чтобы подобного больше не повторялось. Для этого он решил жестоко рассорить между собой славян, а затем нанести на ослабленных противников еще нового врага.

Все это вполне удалось Юстиниану.

Посылкой богатых даров и искусным натравливанием одного вождя на другого он надолго рассорил славянские племена, обитавшие в наших южных степях; они вступили между собой в ряд больших кровопролитных столкновений; а когда они были совершенно обессилены, то на них с востока, из далекой Азии, было призвано греками родственное нынешним туркам племя, обры, или авары. Авары перешли Волгу и Дон и после жестокой борьбы подчинили себе совершенно ослабленные междоусобной распрей южнорусские племена.

Славяне оказывали аварам всюду самое бесстрашное сопротивление; но вследствие своей разрозненности, разумеется, не смогли одержать верх над соединенными силами врага и в конце концов были порабощены, вызвав своим упорством сильнейшее раздражение в победителях. <…>

Утвердившись, по приглашению греков, на побережье Черного моря, авары начали скоро воевать и с самими греками. В 628 году они вместе с персами и с помощью славян из России осаждали даже самый Царьград, причем одна часть славянского войска действовала с сухого пути, а другая – на многочисленных лодках-однодревках должна была по данному знаку напасть на столицу с моря. Но греки, вовремя узнав об этом замысле, предупредили врагов и, выведя свои суда, разгромили все славянские однодревки, причем между убитыми и потонувшими солдатами были найдены и женские трупы.

Много помогла греками и поднявшиеся в это время буря. Кое-как спасшиеся остатки славян спустились к берегу и собрались в стане хагана, который, в негодовании за неудачу, велел всех их казнить. Когда сухопутные славянские дружины, узнав об этом зверстве, оставили хаганово войско и пошли по домам, то хаган принужден был тоже отойти прочь от города.

Этот аварских поход на греков был последним. С тех пор самое имя аваров мало-помалу совсем исчезает и заменяется именем хазаров.

Произошло это следующим образом: в воинственную среду аваров быстро проникли в значительном количестве иудеи, которые были самым деловым и промышленным инородческим племенем из живших в устьях Волги и по Черноморскому побережью. В то время как чисто военный народ, авары, добывал себе силу и славу, покоряя и разоряя разрозненные усобицами славян, иудеи быстро добывали себе другую силу, захватывая в свои руки богатейшую торговлю, бывшую до времени аварского нашествия, конечно, в руках наших предков, так как предки наши были всегда не только отважными воинами, но и славянскими купцами.

Захватив все торговые дела в крае, иудеи, вследствие своей сметливости, быстро захватили совершенно мирным путем и всю власть в аварских владениях в свои цепкие руки, а затем скоро и аварские владения стали известны уже под новым именем государства Хазарского, где первенствующим сословием были иудеи.

Столица хазар была сперва на Каспии, который тоже стал прозываться Хазарским морем, у нынешнего селения Тарки, а затем она была перенесена, когда арабы потеснили их с Кавказа, на устье Волги ив город Итиль, несколько ниже нынешней Асирахани.

Во главе государства стоял неограниченный повелитель – каган, или хаган, иудей по происхождению и вере. Он жил особо со своим двором и военной свитой и очень редко показывался перед народом. Могущество хагана было таково, что, если он кому из знатных приказывал: «Поди умри», тот неизменно исполнял его волю и убивал себя. Ниже хагана стоял царь – наместник Хазарский, тоже иудей. Хотя царь и ведал всеми делами, но к хагану обязан был входить босыми ногами, держа в руках лучину какого-то дерева, которую тут же зажигал. Хазары распространили свое владычество на всю нынешнюю Южную и Среднюю Россию, и все земледельческое славянское население принуждено было платить им дань.

Греки же держали с хазарами самую тесную дружбу и даже греческие цари вступали с их каганами в родство, решаясь отдавать им в замужество дочерей или сами женясь на хазарках, лишь бы связями и дружбой с этим народом обуздать, а то и вовсе истребить всегда опасные для них дружины славян на низовьях Днепра и Дона. Для этого были призваны авары; для этого же не гнушались гордые греческие императоры родниться с хазарскими каганами".

Информация к размышлению.
И замечу, что НИГДЕ не употребляется слово еврей.